Епископ Варнава (Беляев)

 

 

Основы искусства святости.

(опыт изложения православной аскетики)

 

 

2 – том.

 

Издание братства во имя

святого князя Александра Невского

Нижний Новгород

1998

 

 

 

«Никто не может сказать, что указанный святыми отцами путь недостижимо высок.
Ибо каждый начинающий шел по нему в молодости.Чтобы быть святым,вовсе не нужно
воскрешать мертвых,быть пророком,нужно только сохранить до последнего дня это
настроение горячности веры и любви к Спасителю».

 

Епископ Варнава

 

Содержание

 

Отдел ΙΙΙ. «Душевный» человек в борьбе со страстями (продолжение) 2

Глава 1. Душевный и телесный состав падшего человека в страстном устроении и деятельно-подвижническом (продолжение) 2

§ 5. Общее состояние тела у падшего человека. Наше отношение к телу по учению Священного Писания, святых отцов и данным современной медицинской науки. 2

Приложение. Служение (культ) плоти. 31

§ 6. Аскетическая физиология тела. (Телесные отделения. Пот. Слезы. Истечения. Пищевые отделения. Слюна. Так называемое (в медицине) пуэрперальное состояние: менструации, нормальные роды, послеродовой период, выкидыш, кормление грудью.) 43

Глава 2. Плотские страсти и их противоядия. 57

§ 1.  Чревоугодие. 57

§ 2. Наркотики: духи, чай, кофе, какао, шоколад, табак, алкоголь, опиум, гашиш и прочее. 63

§ 3. Сквернословие: «площадная матерная брань», «словесный эксгибиционизм». 80

§ 4. Любовь «первая» и любовь «мистическая». 87

§ 5. Страстная (плотская) любовь. Блуд в собственном и широком смысле. 95

§ 6. Противоестественные пороки (рукоблудие, женолюбство, мужеложство, скотоложство). 104

§ 7. Сребролюбие. 111

Глава 3. Душевные страсти (с противоядиями). 119

§ 1. Гнев. 119

§ 2. Осуждение (злословие). Злорадство. Жестокость. 127

§ 3. Уныние и леность. 137

§ 4. Печаль. 145

§ 5. Тщеславие. 148

§ 6. Дерзость. 159

§ 7. Ложь. 168

§ 8. Гордость. 173

Глава 4. Крайняя степень падения духовной сущности человека. 176

§ 1. Прелесть у верующего христианина. 177

Прелестное подвижничество и молитва. 177

§ 2.  Непосредственное общение с духами тьмы.. 186

и прямое служение сатане. 186

 

 

Отдел ΙΙΙ. «Душевный» человек в борьбе со страстями. (продолжение)

Глава 1. Душевный и телесный состав падшего человека в страстном устроении и деятельно-подвижническом.

§ 5. Общее состояние тела у падшего человека. Наше отношение к телу по учению Священного Писания, святых отцов и данным современной медицинской науки.

 

Мы уже видели, что вместе с грехом пришла в душу и тело человека смерть. И тело из здорового и пре­красного, каким оно было в раю, стало безобразным и болезненным1. Так что и то юношеское, цветущее его состоя­ние, когда оно носит название «здоро­вого», в сущности — нездоровое. И у юноши тело устает, подвержено забо­леваниям, а про девушек я уже и не говорю. Если же человек начинает жить по своим страстям и похотям, то вконец измождает себя и заживо начи­нает гнить. Тело страстного человека, будучи сластолюбивым и изнеженным или болезненным и привередливым, конечно, в этом состоянии страшится подвига и неспособно к нему. Понят­ны и страхи нынешних людей, боя­щихся постов, длинных церковных служб, отсутствия удобств на богомольях и прочего. Поэтому всякий, призванный благодатью Божией ко спасению, вскоре чувствует нужду заняться своим телом, чтобы оно по­могало душе в борьбе со страстями, а не было бы для нее само наветчиком. Святые отцы давно уже выработа­ли известные правила в отношении к своему телу. Они отвешивали ему все «мерою и весом». В меру пили, в меру ели, в меру спали, в меру занимались физическим трудом. Все в меру, ниче­го лишнего. В общем, их жизнь, конеч­но, была подвижнической, но это пото­му, что они сами обостряли свой труд и утончали эту меру. Но если откинуть в их аскетическом делании все край­ности, на которые, к тому же, и среди них не все были спо­собны2, то мы ясно увидим, что общий строй их внешней жизни был очень ровен, нормален, вполне соответственен законам, положенным Творцом для бытия тварей, в выс­шей степени способствовал сохранению здоровья — ду­шевного и телесного — и продлению самой жизни челове­ка до наибольших пределов. Строгое отношение к телу у святых отцов не к самоубийству вело, а к чистоте жизни и здоровью3.

К сожалению, в настоящее время в обществе принято думать совершенно наоборот. Чуть-чуть где-либо раздаст­ся голос пастыря или просто даже благоразумного члена семьи, что нужно-де жить более простой жизнью, сейчас за­кричат со всех сторон: «Вы в монахи хотите наших дочерей и сыновей записать», «Молоды они, им надо повеселиться, подкормиться», «Не всем быть подвижниками», подразу­мевая под этим, что все монахи наживают от постной пищи только малокровие и чахотку, а от недосыпания — мигрень. Я говорю, понятно, об истинных монахах. Не есть мяса, не пить вина, не курить и тому подобное для нынешних лю­дей есть уже не только подвиг, но, повторяю, и самоубий­ство. Аскетика, в задачу которой входит, между прочим, указание лучших способов обращения со своим телом, по­тому что оно есть друг души и без него последняя не может спасаться и приобретать добродетели, — аскетика, говорю, считается наукой (если только еще наукой!) необоснован­ной, странной, сумасбродной4. А лучше сказать — неизве­стной. Даже в духовных академиях соответствующие кафе­дры только перед войной 1914 года открыли, и замещавшие их, конечно, ничего не успели сделать для этой науки, а на­до бы выразиться — для спасения душ верующих.

Поэтому аскетический писатель, желая быть принятым и понятным в среде, если уж не неверующих, то интелли­гентов, воспитанных на доверии к так называемым науч­ным истинам, — я разумею ту часть из них, которая нелице­мерно хочет спасаться и идти ко Христу тесным Его путем, но не знает, где этот путь искать, — поневоле должен иметь опору для своих мнений во внешних источниках, в свет­ских эмпирических науках, столь любезных культурным людям. Чисто святоотеческие доводы были бы для послед­них неприемлемы, невероятны, непонятны, недостоверны. Известно, что коза приманивается сеном, свинья — грязной лужей и пчелка — душистыми цветами. Каждому свое. Снисходя к немощи таковых людей, что делали в свое вре­мя и святые Василий Великий, Григорий Богослов и другие, и показывая, что лучшие, то есть наиболее беспристра­стные и неослепленные представители науки, не являются противниками основных точек зрения аскетики во взгля­дах на трактуемый предмет, аскетический писатель тем самым получает надежду заинтересовать и привлечь вни­мание и светских людей. Не погибать же им, и не из мона­хов только должно ведь состоять Царство Небесное. Когда они увидят, что наука, которой они так верят, одобряет все то, чему учит и аскетика, то сами уже возьмутся дальше за самостоятельную работу. По крайней мере, те из них, кто хочет искренне презреть мир и кто познал его суету. Вот почему я вообще часто привлекаю светские научные данные в качестве положительного или отрицательного доказатель­ства в своих «Основах», чего до сих пор богословы-аскеты не делали. А по какой причине, мне нет необходимости здесь говорить. У меня свой путь...

В дальнейшем изложении достаточно еще будут пока­заны и двойственность науки (то есть будет вскрыта обо­ротная ее сторона)5, и учение отцов-аскетов об отношении спасающихся к своему телу в целях его умерщвления. Здесь же я хочу обратить внимание читателя на то, что все излагаемое ниже не имеет отношения к подвижничеству. Ни о каком подвижничестве здесь речи нет, ибо, во-первых, о подвижнических правилах будет говорено после специ­ально, а во-вторых, врачи, чьи рецепты и методы лечения и охраны здоровья будут предложены читателю ниже, пре­подавали их не подвижникам, а всем людям, и не только здоровым, но и больным и маломощным. И последним ча­ще, чем первым.

Я нарочно здесь не приведу ни одной цитаты из писа­ний подвижников, но предоставлю слово одним врачам-ги­гиенистам и представителям школы так называемых «есте­ственных методов лечения» (Naturlichmethoden). И мы увидим любопытнейшую вещь — ученых, и притом докто­ров (ведь считается, что среди естественников наибольший процент принадлежит неверам и ненавистникам «постни­ческих» обетов), в роли апологетов прямо-таки святоотече­ского образа жизни! Это еще, конечно, не значит, что они и во имя тех же убеждений ратуют, но и то внушительно, для неверующих (или кричащих: «Мы — не монахи...») устыдительно, что их же вожаки и учителя с «научными» дипло­мами плетутся вслед за монахами...

Материал же, из которого я намерен почерпнуть крат­кие данные, относящиеся к поднятому мною вопросу, есть трехтомный труд М. Платена6, награжденный на различ­ных выставках четырнадцатью золотыми медалями, шес­тью почетными медалями, тремя почетными крестами, выдержавший 38 изданий и разошедшийся за границей в сотнях тысяч экземпляров! Успех, которым могут похва­литься сочинения немногих ученых и профессоров и кото­рый о чем-нибудь да говорит...

Платен начинает свою книгу с выяснения причин болез­ней, которыми страдает весь культурный мир, и находит, что «человечество потому хиреет и болеет, потому подпада­ет влиянию сотен болезней, что оно почти совершенно от­шатнулось от естественного образа жизни7 и живет жиз­нью, вполне противною законам природы». Среди этих причин: боязнь свежего воздуха (сравните наши спальни, которые на ночь плотно, со всех сторон, закрываются, что­бы в них не попала ни одна струя холодного воздуха, — многие из врачей это даже поощряют из боязни простудить своих пациентов), неправильное питание, непроницаемая и нерациональная одежда, укутыванье в постели, неправиль­ное распределение движения и покоя, бодрствования и сна, и еще многое другое. Все это требует подробного рассмот­рения, к которому Платен — и мы с ним — и переходит. Начинает он с выяснения вопроса о питании и о том, «каково оно должно быть и каким оно обыкновенно не бывает».

Что мы должны есть?* (Подзаголовок Платена. — Прим, составителя.)

«Дорогой читатель, — поучает симпатичный (сужу по портрету) доктор, — если ты принадлежишь к среднему классу, если ты ремесленник или рабочий или вообще вы­нужден, в силу обстоятельств, ограничивать свой выбор пищи и питья и соблюдать некоторую экономию, то в боль­шинстве случаев ты будешь утверждать, что ты мог бы быть сильнее и здоровее и работать энергичнее, если бы, подобно богатым людям, мог есть много хорошего мяса и пить много пива и вина. Это воззрение тем глубже укоре­нилось в тебе, что сам ты, что весьма возможно, не получаешь ежедневно к обеду мяса или даже в состоянии его иметь к столу лишь по праздничным дням. Далее, ты, быть может, принужден совершенно обходиться без вина, пиво пьешь довольно редко и в большинстве случаев прибега­ешь к водке, чтобы, как ты думаешь, сохранить свои силы, а в зимнее время достаточно согреть свое тело.

В этом отношении ты ужасно заблуждаешься! Выдаю­щееся брюшко более состоятельных людей, их красные, одутловатые и разгоряченные лица, обнаруживающие в них тяжелое состояние прилива крови, все это служит хорошим показателем того, какого рода это кажущееся здоровье. По­истине наружность обманчива, и за этим здоровьем и силой, которым ты завидуешь, глядя на зажиточных людей, скры­ваются два зловещих призрака — "подагра" и "удар".

...Итак, роскошный образ жизни дает первый толчок к развитию вышеуказанных страданий. К сожалению, однако, многие продолжают пить и есть так, точно у них несокру­шимый желудок, а в запасе имеется второе здоровье... Не преувеличивая, можно утверждать, что добрая половина людей ведет борьбу со своим желудком. Появление боль­шей части болезней можно отнести на счет расстройства пи­щеварения. Подагра, ревматизм, болезни мочевого пузыря, печени и почек, ипохондрия, пресыщение жизнью и многие виды нервных страданий обязаны своим возникновением болезненному состоянию органов пищеварения. Худосочие, неправильности кровообращения и малокровие развивают­ся вследствие нашей неумеренности и страдания желудка8.

...Знаменитый банкир и миллионер Ротшильд приехал однажды в Вёрисгофен, в Баварии, к не менее знаменито­му пастору Кнейпу, лечившему согласно естественному методу, и просил его дать ему совет и помочь в его тяже­лом болезненном состоянии. Ротшильд подробнейше ознакомил пастора Кнейпа со своим образом жизни и со­общил, как часто и что именно он привык есть. Он по­дробно говорил о массе кушаний, которые он ежедневно поглощает во время четырех или пяти приемов пищи, и, наконец, изложив картину болезни, спросил, не может ли Кнейп ему теперь сказать, чем он, собственно, болен, так как врачи ставят то один, то другой диагноз. "Конечно, — сказал почтенный пастор, — я могу вам наверное ответить, чем вы больны: вы страдаете отсутствием второго желуд­ка"».

 «...Кнейп — католический священник и в то же время врач — последователь естественного метода лечения. Он вылечил массу людей, и успехи его лечения были иногда прямо чудесны, так что он приобрел славу как среди вра­чей, так и среди публики...

Пастор Кнейп родился 17 мая 1821 года... Он был сын бедного ткача, и ему предстояло пойти по стопам отца. Не­преодолимое желание сделаться священником побудило молодого Кнейпа бежать на 21 году от ткацкого станка». После многих странствований и лишений он надорвал здо­ровье, но в конце концов добился своего: получил сан свя­щенника. Случай или Промысл, кому как угодно, натолк­нул его на водолечение. Он, прежде всего, сам себя избавил от смерти (физические силы его от переутомления были совершенно расшатаны, и он уже стал болеть грудью, так что и профессора медицины никак не могли ему помочь), а потом «основал и постепенно развил вполне своеобразную систему водолечения», посредством которой вылечил и бесчисленное множество других людей. Эту систему он изложил в быстро прославившемся сочинении «Мое водо­лечение; средства для излечения болезней и сохранения здоровья». Кнейп излечивал в короткое время тифозных и оспенных больных, потерявших голос и даже зрение и слух. Кратко сказать, он «излечивал все болезни, за исклю­чением органических страданий, унаследованных или в раннем детстве полученных болезней, например эпилеп­сии (падучей)9, и некоторых болезней, ведущих к полному истощению, например сухотки и тому подобных.

Насколько проста его теория, настолько же прост и его метод применения воды. Холодная вода применяется им очень осторожно и весьма разумно: в большинстве случаев процедура длится от полуминуты до минуты и очень редко дольше трех минут. Растирание полотенцами или щетками и обсушивание после применения воды не имели места. После всякой процедуры пациенты должны были согре­ваться прогулкой на открытом воздухе, а если они не были в состоянии гулять, то согревались лежа в постели. Невы­тирание имеет свои неоспоримые преимущества, так как развивается приятная влажная теплота, а затем получается равномерное распределение крови. Пастор Кнейп рекомен­дует также перед применением холодной воды делать дви­жение, чтобы при начале процедуры имелся запас нормальной собственной теплоты. "Кто приступает к водолечебному приему потным, поступает всего лучше", — говорил высоко­уважаемый пастор, делая из этого правила обязательное ис­ключение только при неспокойном сердце. В Вёрисгофене применялись всякие обливания, но самое обычное приме­нение воды состояло в так называемом верхнем обливании. Две или три полные большие лейки холодной воды выли­ваются пациенту на спину, причем струе дается каждый раз другое направление... После применения верхнего облива­ния пастор Кнейп заставлял иногда пациентов стоять в хо­лодной воде, доходящей до икр или колен. Эта процедура должна длиться 1-3 минуты. Подчас он заставлял ходить по воде 1-5 минут... Для всех процедур вода бралась прямо из источника, то есть совершенно холодная. Кнейп держал­ся того мнения, что чем вода холоднее, тем лучше, и пото­му в зимнее время прибавлял к воде снег.

Все перечисленные двойные применения холодной во­ды замечательно ускоряют и регулируют кровообращение. Многие пациенты Кнейпа должны были утром во время росы ходить босиком по мокрой траве, по мокрым камням или по свежевыпавшему снегу. Многих он заставлял даже целый день ходить босиком. В зимнее время всякому паци­енту рекомендовалось ходить несколько минут по свежевы­павшему снегу. Эти процедуры особенно хорошо укрепляют весь организм, оживляют нервную систему, регулируют кровообращение и благодетельно отвлекают кровь от голо­вы к конечностям»10.

Кнейп сам исполнял то, чему учил. «Ежедневно утром он на минуту садился в холодную полуванну и при этом об­мывал себе верхнюю часть тела. Как любитель свежего воз­духа, он спал ночью даже и в зимнее время при открытом окне11. Он был убежден, что легкое n равномерное покрытие тела наиболее полезно, и потому во всякое время года на­девал только самую необходимую одежду12. Он не терпел, чтобы его пациенты кутались и одевали лишнюю одежду. Кнейп почти не употреблял спиртных напитков и своим пациентам разрешал потребление таковых только в самом незначительном количестве». Но довольно и этих сведе­ний, чтобы получить понятие о методе Кнейпа и о нем са­мом. Ручательством за правильность его учения служила его европейская, если не всемирная, слава, наличие у него на приеме нескольких сот больных ежедневно и его собственное отличное здоровье, которого он добился, будучи первоначально слабым и хилым.

Никак нельзя опустить здесь в заключение самого глав­ного кнейповского правила, с которым надо подходить к за­каливанию себя по его способу. Это — соблюдение во всем меры, постепенности, терпения. Чисто святоотеческое требо­вание13. Крайности и излишки ведут не к здоровью, а, наобо­рот, к расстройствам телесным и преждевременной смерти14.

Продолжаю прерванное изложение о том, что мы долж­ны есть. Собственно, пока шло только введение — о пользе воздержания.

«Старинная, но вечно справедливая поговорка гласит: когда пища кажется наиболее вкусною, тогда именно надо остановиться есть. Как мало, однако, людей следует этой поговорке, и именно в тот момент, когда входят во вкус, они только и принимаются основательно за еду.

Попробуй хотя один раз прервать еду, когда пища тебе будет казаться наиболее вкусною, когда у тебя, так сказать, только что разыграется аппетит к ней. За твое воздержание ты несомненно скоро получишь награду: после еды ты бу­дешь чувствовать себя совершенно иначе, чем прежде. Вме­сто полноты в желудке и тяжести во всех членах, вместо сонливости и лени ты будешь чувствовать особую легкость во всем теле, охоту к работе и приятное веселое настроение. Не бойся того, что ты можешь повредить себе тем, что съешь слишком мало. Так легко ты не умрешь от голода и упущенное всегда успеешь наверстать. Но чрезмерной едой ты наверно повредишь себе, так как она явится излишним отягощением для твоего тела, и если это бремя не будет во­время удалено при посредстве органов выделения (кишки, почки и кожа), то оно непременно вызовет дурной состав соков и отложится в каких-либо органах тела в виде посто­ронних веществ. Мы получаем силу, необходимую для под­держания жизни, не от того, что мы съедаем, а от того, что и как переваривает наш желудок. Если мы вводим в наш ор­ганизм более пищи, чем требуется для его поддержания, то мы требуем от него такого напряжения сил, которое содей­ствует лишь сокращению жизни... К сожалению, однако, есть немало людей, для которых желудок стал богом и кото­рые желают жить только для чревоугодия... Болезни, дрях­лость и преждевременная смерть — вот неизбежные послед­ствия их невоздержанности. Они не просто умирают, они убивают себя, они своими зубами роют себе могилу.

До сих пор я говорил тебе, дорогой читатель, лишь вскользь о пользе воздержания, но тебе будет небезынте­ресно узнать, как я докажу, что многие пищевые и в особен­ности вкусовые и раздражающие средства, как, например, мясо и спиртные напитки, приносят телу более вреда, чем пользы...

Начнем с мяса... Я приложу все старания, чтобы доказать тебе, что в мясе отнюдь нельзя видеть того укрепляющего средства, каким ты его считаешь... "Оно содержит такие со­ставные части, как креатин, креатинин, мясомолочную кис­лоту и фосфорнокислые соли, которые несомненно вредны, действуют на организм возбуждающим образом и особенно неблагоприятно влияют на нервы" (Док). Лучше всего ты можешь заметить это на самом себе, если для пробы некото­рое время воздержишься от мясной пищи и потом вновь начнешь есть мясо. Ты наверное заметишь тогда общее воз­бужденное состояние организма, усиленное биение артерий и беспокойный сон... Один известный врач сказал: "Диспеп­сия (плохое переваривание) находится в зависимости от желудка, которому доставляется обильное количество мяс­ной пищи и пикантных соусов". Дальнейший вред, прино­симый мясной пищей, состоит в том, что обыкновенно она вызывает потребность в других раздражающих веществах. И действительно, после хорошего бифштекса едва ли ты сможешь удовольствоваться стаканом воды, и стакан вина или пива покажется тебе особенно заманчивым. Сидя же за вином или пивом, тебе захочется выкурить хорошую сигару или трубку. Так одно раздражение влечет за собой другое... Если же ты вместо всего этого поел бы хорошего и пита­тельного молочного супа с прибавкою хлеба, а потом пло­дов, то ты не почувствовал бы потребности ни в вине, ни в пиве, ни в табаке, и ты сберег бы и часть денег, и здоровье.

Ученые доказали, что мясная пища приводит в воспа­лительное состояние стенки желудка... Возбужденное со­стояние, испытываемое после приема в пищу мяса, бульо­на или после потребления спиртных напитков, считают ошибочным образом за проявление силы и, несмотря на то, что возбуждающее действие скоро исчезает и возвра­щается прежняя слабость, все-таки все продолжают счи­тать эти раздражающие продукты первоклассными укреп­ляющими и питательными веществами.

О бедное, ослепленное, обманутое, больное человечест­во! Вечно увлекает его привычка подкреплять себя возбуж­дающими и раздражающими веществами, между тем, пс неизменным законам природы, за всяким возбуждением нервов обязательно должно следовать их расслабление...

Я далек от того, дорогой читатель, чтобы убеждать тебя сразу сделаться вегетарианцем, но ты должен согласиться, что преимущественное питание мясом скорее вредит, чем приносит пользу. Мясная пища горячит. Это ты можешь видеть уже из того, что всякий доктор, найдя у тебя лихо­радку, прежде всего запрещает тебе мясную пищу и спирт­ные напитки, чтобы не усиливать лихорадочного повыше­ния температуры. Но, с другой стороны, ты должен ведь понимать, что те продукты, которые вредны больному, не могут быть полезны и здоровому. Даже в то время, когда тебе кажется, что ты здоров, у тебя, благодаря питанию мя­сом, скрытое лихорадочное состояние, и если ты не замеча­ешь этого, то только потому, что обманчивое возбуждение организма принимаешь за выражение действительной си­лы и здоровья. Однако же, в один прекрасный день у тебя обнаружится либо более, либо менее сильная болезнь, что, впрочем, может случиться и довольно поздно, если твой организм обладает достаточной силой сопротивления. Известно, что люди, едящие много мяса и пьющие много спиртных напитков, легко заболевают болезнями, сопро­вождаемыми лихорадкой, как-то: тифом, воспалением легких и т. п. Известно также, что такие люди труднее вы­здоравливают и что их приходится лечить дольше, чем па­циентов, живших до болезни проще и воздержаннее.

Я мог бы сообщить еще многое о вреде мясной пищи, указав, например, на то, что причина появления кариозных (гнилых. — Еп. Варнава) зубов зависит главным образом от порчи соков, вызванной употреблением мяса, что дурной запах изо рта бывает преимущественно у питающихся мя­сом и пьющих спиртные напитки (а не у постников, по­движников и святых. — Еп. Варнава), что столь распрост­раненное малокровие именно и вызывается излюбленным теперь "укрепляющим" лечением, что, наконец, ряды нервнобольных, истериков, ипохондриков, меланхоликов и душевнобольных пополняются почти исключительно из приверженцев мясной пищи и спиртных напитков, а также табака, чая, кофе и так далее...

Как доказали физиологи, в человеческом желудке пере­варивается только чисто растительная пища, тогда как при употреблении мяса только продолжается процесс разложе­ния трупа животного... Потому-то гастрономы предпочита­ют мясо диких животных с haut gout*,(с душком (франц.)), то есть в таком состо­янии, когда процесс разложения подвинулся уже довольно далеко, так как при этих условиях мясо становится легче переваримым и желудку сберегается часть работы15.

...Поэтому не думай, что ты, будучи слабым и больным, увеличишь свои силы усиленным мясным питанием. На­против, от такого питания ты станешь чувствовать себя только гораздо хуже, чем прежде.

Подумай только о большом числе детей богатых родите­лей, о бесконечной массе женщин и девушек, страдающих малокровием и бледной немочью, а их ли не откармливают всевозможными укрепляющими кушаньями и напитками (мясо, яйца, бульон, вино, баварское пиво и т. д.). И что же? Исчезают ли от этого их болезни? Не кажутся ли дети бо­гатых людей, несмотря на укрепляющую пищу, зачастую болезненнее и слабее детей небогатых родителей?!

...Питание преимущественно растительной пищей де­лает нас выносливыми и дает возможность работать рав­номерно и без преждевременного утомления. Весь секрет заключается лишь в целесообразном выборе и смешении пищевых продуктов и во внимательном и правильном их приготовлении.

Бобовые растения — горох, чечевица и бобы — всего более превосходят мясо своею питательностью, не содержа в то же время вредных и возбуждающих составных частей этого последнего. Они содержат очень много альбуминатов (бел­ковых веществ) и в общей сложности на 10-15 % более пи­тательных веществ, чем имеется таковых в мясе, а с другой стороны, они беднее водой. Хорошо, — скажешь ты, — все это, быть может, и правда, но ведь плоды бобовых растений трудно переваримы и вызывают развитие газов. Разумеется, — отвечу я, — они нелегко переваримы, если их неправиль­но приготовляют или если тому служит причиной непра­вильный, неестественный образ жизни, так как не только бобовые растения, но и вообще растительная пища несовме­стима с сидячим образом жизни. Растительная пища, как естественная диета, требует много движения и работы на свежем воздухе, но зато она укрепляет тело положительно чудесным образом и в то же время сообщает необыкновен­ную энергию мозговой и вообще духовной деятельности.

Тем, кому плоды бобовых растений до сих пор казались слишком тяжелыми для желудка, я советую приготовлять их следующим образом, причем прилагаемый мною рецепт равно пригоден для приготовления бобов, гороха и чечеви­цы. Плоды бобовых растений обмывают водой и оставляют в воде же на целую ночь. Утром их варят в той же воде, то есть не сливают воды, в которой они размачивались, как это часто ошибочно делается; это важно потому именно, что часть питательных веществ переходит в воду при раз­мачивании бобов и пр. Когда бобы и т. п. разварятся и сде­лаются мягкими, их протирают через решето для удаления шелухи, и тогда они готовы для еды. Для вкуса можно, еще во время варки, прибавить немного соли и масла.

Если плоды бобовых растений, считающиеся вообще тяжело перевариваемыми, приготовлять указанным обра­зом, то даже человек, ведущий сидячий образ жизни, может есть их без вредных последствий для своего здоровья (кур­сив мой. — Еп. Варнава). Для рабочего, который должен до крайности напрягать свои силы, гораздо полезнее питание чрезвычайно питательными бобовыми растениями, чем из­любленная "водочно-картофельно-кофейная16 диета".

Непосредственно за питательными бобовыми растени­ями по содержанию питательных веществ идут хлебные растения: рожь, пшеница, рис, овес, ячмень, маис и т. д. Зерна злаков содержат также все составные части, кото­рые необходимы для питания, а именно: альбуминаты, или белковые вещества, большое количество крахмала, растительную слизь и следы жиров.

Важнейшую роль играют зерна злаков в деле приготов­ления хлеба. Разумеется, хлеб в том виде, как его пекут и едят, то есть подкисленный и соленый, не соответствует требованиям, которые предъявляет естественный образ жизни к столь важному пищевому продукту. Прежде всего, для приготовления теста не следует брать ни дрожжей, или кислого теста, ни соли. Затем отруби должны обязательно входить в состав хлеба, и в этих видах зерна перемалывают­ся на особых мельницах в грубую муку. Последняя содер­жит в себе и отруби, важное значение которых для питания и пищеварения, к сожалению, еще мало известно большин­ству людей. В так называемой клейковине, находящейся в отрубях, содержатся наилучшие и питательнейшие части муки и главным образом фосфаты17, так что надо считать прямой расточительностью удаление отрубей из муки, как это теперь, к сожалению, сплошь и рядом делают, откарм­ливая отрубями скот.

Питание хлебом Грэгема18 или хлебом с отрубями (бывает ржаной и пшеничный отрубяной хлеб) имеет еще следующие преимущества: оно усиливает отделение слюны, возбуждает деятельность желудка, усиливает отделение желудочного сока и, механически раздражая кишки, устраняет недоста­точно энергичную их деятельность, что, в свою очередь, способствует более легкому удалению каловых масс.

...Послушаем еще, что говорит о хлебе Грэгема один из­вестный врач. Это уже упомянутый выше доктор Док, мно­го лет питающийся исключительно растительной пищей и своим здоровьем, энергиею в работе и свежею и цветущею внешностью блестящим образом опровергающий преду­беждение против питания растительною пищею.

Доктор Док говорит: "Хлебу Грэгема подобает занимать видное, почетное место не только на обеденном столе, но и среди так называемых лечебных средств, так как он самым естественным образом излечивает всегда почти неприят­ные, а иногда и весьма тягостные явления запоров. Всем известно, что это весьма распространенное страдание весьма часто влечет за собой очень тяжелые болезненные расстройства, как-то: вялость кишок, брюшное полнокро­вие, геморрой, застой печени и даже тяжелые душевные страдания, до ипохондрии включительно. Как раз в этом отношении хлеб Грэгема часто нам давал поразительные результаты. Сотни людей обязаны ему тем, что без содей­ствия аптеки излечились от вышеупомянутых страданий. Ввиду этого мы рекомендуем всем страдающим вялостью отправлений органов пищеварения обратить особое вни­мание на этот хлеб. Хлеб с отрубями имеет неоценимые преимущества; он служит одновременно и питательным, и целебным средством: он не имеет вредного свойства боль­шинства лекарственных средств, которые приносят наше­му организму известный вред и потому непригодны для постоянного и непрерывного приема внутрь. Этот хлеб до такой степени полезен для нашего организма, что мы можем питаться им всю жизнь, и в то же время имеем в нем неизменно готовое к нашим услугам средство борьбы с не­деятельностью кишок. Таким образом, он совершенно уст­раняет злоупотребление слабительными средствами, а ведь всем известно, какой вред они приносят; правда, они помо­гают на мгновение, неестественно раздражая кишки, но, вследствие этого излишнего раздражения, появляется еще большая слабость, то есть недеятельность кишок. В этом отношении мы не находим достаточно слов, чтобы реко­мендовать Грэгемов или отрубяной хлеб как врачам, так и неврачам. В большинстве случаев этот хлеб блестящим об­разом оправдывал возлагавшиеся на него надежды; я знаю лишь очень редкие случаи, когда он не приносил желанных результатов, и это обыкновенно случалось тогда, когда ап­тека успевала уже окончательно испортить дело"19.

...Когда мы едим хлеб с отрубями, мы должны обращать особое внимание на основательное пережевывание и про­питывание хлеба слюной. Вводимое этим путем значитель­ное количество слюны оказывает двоякое благоприятное действие на отправления желудка. С одной стороны, щело­чи слюны связывают часть находящихся в желудке кислот, вызванных брожением; с другой стороны, бродильные ферменты слюны, превращающие крахмал зерна в сахар и камедистые вещества, попадают в желудок в таком коли­честве, что могут оказать значительное содействие процес­су пищеварения.

Каких только вкусных, питательных, легко усвояемых и дешевых блюд мы ни можем сделать из риса, манной кру­пы, ячменя, овса и маиса, отчасти с молоком, отчасти и без него! Особенно овес является таким пищевым продуктом, для восхваления питательности которого не хватает вы­ражений. Так, чистую овсяную кашу дают родильницам, потерявшим слишком много крови и нуждающимся в восстановлении сил, а также и в тех случаях, когда требу­ется усилить отделение молока.

А какую громадную роль играет овес при кормлении грудных младенцев и вообще детей! При некоторых поно­сах (диаррея) овсяный отвар или жидкий кисель являются положительно ничем не заменимым целебным средством.

Рис содержит более углеводов и менее альбуминатов; ввиду этого, он требует прибавки молока или яиц, или же лучше всего варить его вместе с плодами бобовых растений, которые богаче альбуминатами или белковыми веще­ствами.

Молочные каши, ячменный отвар и т. д. — также пре­красные пищевые продукты для здоровых и лекарства для больных. Далее, пшено, манная крупа, гречневая крупа, салеп и саго весьма питательны и пользуются всеобщим рас­пространением.

Что касается овощей, то они являются прекрасным осве­жающим и охлаждающим пищевым продуктом. Они содер­жат, главным образом, сахар, крахмал и декстрин (камедь крахмала), но меньше белковых веществ. Ввиду этого, они составляют действительно хорошую пищу только в смеси с другими пищевыми продуктами; надлежаще приготовлен­ные овощи можно с успехом рекомендовать хроническим больным. Шпинат способствует образованию крови, так как содержит много железа. С другой стороны, лицам, страдающим расстройством пищеварения, не следует есть некоторых сортов капусты.

Картофель состоит, главным образом, из крахмала и яв­ляется необходимым дополнением к плодам бобовых рас­тений, хлебным растениям и овощам. Крупный мучнистый картофель, жареный или вареный, является даже весьма тонким кушаньем. Подобно хлебу и овощам, мы можем есть его ежедневно, не опасаясь каких-либо неприятных последствий. Однако картофель, подобно рису, нуждается в приправе; лучше всего есть его с небольшим количеством растопленного масла, с молоком или пахтаньем.

Плоды (и ягоды), в сыром и вареном виде (компот), яв­ляются прекрасной и здоровой пищей и в вопросе о пита­нии заслуживают гораздо большего внимания, чем то, какое им вообще уделяют. Плоды содержат, главным образом, сахар и декстрин и лишь немного альбуминатов. При упо­треблении их вместе с другими пищевыми продуктами их главнейшее преимущество состоит в том, что они несколь­ко уменьшают питательность кушаний, богатых белками, например хлеба с отрубями, бобовых растений и т. п., и сле­довательно, препятствуют тому, чтобы в наше тело вводи­лось слишком много белков; нельзя упускать из виду, что белковые вещества, принятые в чрезмерном количестве, приносят безусловный вред. Дети очень лакомы до освежа­ющих плодов, да и взрослые едят их часто и весьма охотно. Плодам приписывают способность улучшать состав крови, и это действительно имеет место, так как, скажем пример­но, очевидно небезразлично, дается ли материал для крови из пива и колбас или же из хлеба с отрубями и плодов. В первом случае мы получаем густую кровь, а во втором — жидкую. Плоды дают несомненно очень чистую и хорошую кровь, так как они содействуют пищеварению и усиливают обмен веществ. Питание плодами устраняет застой крови в органах нижней части живота20 и побуждает к усиленной деятельности органы мочеотделения. При болезнях груди и органов брюшной полости виноградное лечение приносит прекрасные результаты. При хронических запорах, воспа­лительных состояниях органов пищеварения, ревматизме, подагре, болезнях печени, почек и мочевого пузыря плодо­вая диета заслуживает исключительного внимания. Нет достаточно выражений, чтобы рекомендовать питание пло­дами при всех этих болезнях21. Вследствие того, что плоды содержат много воды и кислот, они прекрасно освежают во время лихорадочного состояния, при котором и врачи по большей части назначают различное кисловатое питье...

В нашем климате одни плоды не могут прокормить че­ловека, который для поддержания своего существования должен слишком много работать физически и умственно, но в тропических и вообще жарких странах есть немало лю­дей, питающихся исключительно плодами. Плоды хлебно­го дерева, финики и винные ягоды могут уже одни вполне хорошо питать человека. Араб, странствующий со своим верблюдом по знойной пустыне, питается исключительно финиками и винными ягодами, запивая их небольшим ко­личеством воды.

Автор этой книги (то есть Платен. — Еп. Варнава) жил несколько лет в Парагвае, в Южной Америке, и во время продолжительных и утомительных поездок верхом, длив­шихся ежедневно по 10-12 часов, питался исключительно жареной кукурузой, вареными корнями маниока22 и апель­синами. И как раз эта простая и невозбуждающая пища, со­стоявшая главным образом из плодов, делала его сильным и способным выносить все тягости пути под палящими лу­чами тропического солнца. Крайне сомнительно, был ли бы он в состоянии все это вынести при так называемом укреп­ляющем питании (мясо, яйца, вино).

Дорогой читатель, мой хвалебный гимн плодам затянул­ся, и я от всего сердца желал бы, чтобы ты постепенно все более и более привык к их потреблению. Если у тебя есть основание быть недовольным своим пищеварением, если ты, быть может, страдаешь запорами, поставь себе за прави­ло при всяком приеме пищи есть также и плоды. Попробуй, например, вечером, перед отходом ко сну, съесть две-три су­шеные винные ягоды (в таком виде они обыкновенно про­даются у нас на севере), и ты на следующее уже утро не пре­минешь заметить изменение в состоянии своего желудка. Полагаю, что тебе придется часа за два до времени обычно­го своего пробуждения встать, чтобы выполнить тот долг, от уплаты которого не избавлен в известные моменты ни один из смертных. На этом примере ты можешь видеть наилуч­шее доказательство "наглядного" действия плодов23.

Среди пищевых продуктов важное место занимают яйца, молоко, масло, сыр и сахар. Молоко и яйца содер­жат, например, все питательные вещества, необходимые для молодого организма, для которого, собственно, и пред­назначены эти пищевые продукты. Молоко хорошо перено­сится людьми, ведущими воздержный образ жизни, делаю­щими много движений, употребляющими мало мяса и не пренебрегающими питьем воды. Для детей это — наилуч­шая пища. Многие больные желудком отлично чувствуют себя при употреблении молока, для других оно не особенно пригодно. Страдающие болезнью печени или переполнени­ем желудка слизью совершенно не переносят его.

Рекомендуется не кипятить24 молоко, а только подо­гревать его перед употреблением. Процесс пищеварения, совершающийся в человеческом организме, есть процесс брожения, а потому, если отнять у молока заранее возмож­ность подвергнуться брожению в желудке, то оно становится непереваримым...

Кислое молоко (простокваша) и пахтанье25 также счита­ются хорошими пищевыми продуктами. Пахтанье особен­но пригодно для больных желудком и не переносящих мо­лока. Пусть больной пьет пахтанье, когда он голоден, и пьет его, когда чувствует жажду (Виль).

Сыр также очень питателен, хотя он и трудно перева­рим. Пословица говорит: сыр утром — золото, днем — се­ребро, вечером — свинец. Я признал бы трудную переваримость уделом более жирных сортов; хотя уже молодой сыр и даже творог считаются трудно переваримыми. Впрочем, эти последние заслуживают этого упрека лишь в незначительной степени и достойны рекомендации более всех других сортов. По мнению проф. Реклама, творог с солью и с маленькою прибавкою толченого тмина, растер­тый с небольшим количеством молока, должен быть при­знан по питательности продуктом, стоящим не ниже варе­ного мяса, а по переваримости даже превосходящим его. Творог является прекрасным добавлением к картофелю или каше.

Профессор Реклам, выдающийся гигиенист, говорит дальше: "Молодой, еще белый и лишь снаружи пожелтев­ший сыр может вполне заменять мясо и в этом отношении заслуживает особого внимания. Старый, сплошь пожелтев­ший сыр служит лишь вкусовым средством (раздражаю­щим средством! — Платен) и добавлением к пище, якобы способствующим пищеварению для взрослых; для детей он прямо вреден".

Коровье масло, то есть жир, добытый из молока, здорово, если только оно свежее и не посолено. Рекомендуется есть его лишь в умеренном количестве. Впрочем, теперешние высокие цены на масло даже не дают возможности есть его слишком много. "Масло, а равно растительные жиры, коко­совое, оливковое, льняное (подсолнечное, конопляное26. — Еп. Варнава), маковое и другие масла особенно полезны для поддержания здоровья у лиц, занятых тяжелой работой, долго остающихся на открытом воздухе, едящих грубую пищу и вообще тех, чье тело подвержено охлаждающему влиянию окружающей среды" (Реклам).

Сахар есть безусловно необходимый пищевой продукт, добываемый из сока сахарного тростника, а еще чаще из са­харной свекловицы. Он вводится в наш организм и с други­ми пищевыми средствами, в которых он также находится в известном количестве; таковы: овощи, корнеплоды, плоды, молоко, зерна злаков, мясо и т. д. Сахар является не только сладкой приправой для наших кушаний, но также очень легко переваримым, прекрасным, питательным веществом. Употребление его только ради лакомства, не в качестве до­бавления к другой пище, приносит вред как зубам, так и желудку. Уже ввиду этого ни в коем случае не следует еже­дневно есть сладкие пирожки и печенье.

Мед в такой же мере здоров, как и сахар, если только его употреблять в умеренном количестве; лучше всего есть его, намазывая на хлеб.

-24-

Яйца, сырые или вареные, следует считать одним из лучших и полезнейших пищевых продуктов. Крутые яйца считаются обыкновенно тяжело переваримыми, но если хо­рошо их пережевывать и не глотать большими кусками, то они так же легко перевариваются, как и сваренные всмят­ку. Этот факт, к сожалению, еще слишком мало известен...

Теперь я перечислил тебе, любезный читатель, употре-бительнейшие пищевые продукты... для того, чтобы ты мог разумно относиться к господствующей ложной теории пи­тания и не верил в то, что мясо есть единственное средство, могущее укрепить твое тело. Мясо было и будет раздража­ющим продуктом.

...Доктор Нихольс в своей книге «Die Diдtkur» гово­рит следующее: "...Коршуны и вороны едят падаль, а гас­трономы, столь падкие до дичи "с душком", следуют их примеру, но трупы животных нельзя признать самой чи­стой, естественной, а следовательно, и самой здоровой пищей для человека. Последний чувствует себя лучше всего, когда ест пищу, наиболее соответствующую его природе. В той же мере, в какой уклоняется от такой пи­щи, он удаляется и от целей здоровья; всякое же отклоне­ние влечет за собой различные расстройства и нарушения в жизни человека. Противоестественная пища трудно пе­реварима и вызывает слабость пищеварения, за которою следуют воспалительные процессы и приливы крови. В кишках обнаруживаются всевозможные расстройства вследствие запоров и чрезмерного раздражения, а уси­лия организма освободиться от избытка пищи или со­держащихся в ней раздражающих веществ вызывают ли­хорадочное состояние. Грубая и жирная животная пища обусловливает болезненное состояние почек и печени. Кожа также не в состоянии удалять излишние вещества. Лица, злоупотребляющие мясной пищей, заболевают по­дагрой и получают предрасположение к удару. Нечистая кровь, образованная противоестественной, часто нездо­ровой пищей, вызывает скорбут, золотуху, заболевание легких, чахотку, кожные сыпи и рак27. Одним словом, нет ни одной болезни, разрушающей человеческий орга­низм, которая не могла бы быть вызвана неразумной ди­етой. Все, что мы вводим в наше тело, вдыхаемый нами дурной воздух, плохая пища, грязная вода, возбуждаю­щие и опьяняющие напитки, все это делает нас больными, заволакивает рассудок, разжигает наши страсти и укорачивает нашу жизнь. Мы обезображиваем сей лучший из миров; мы наполняем его болью и болезнями, грехами и преступлениями, несчастием и преждевременной смертно­стью. Мы убиваем себя нашими собственными пороками и, как если бы этого было еще мало, убиваем друг друга на вой­не, зверства и ужасы которой мы привыкли считать нашим обычным, мирным положением"28.

Что мы должны пить?

Дорогой читатель, если ты спросишь меня, что ты дол­жен пить для утоления жажды, то, раз ты только прочел внимательно предыдущую главу и обратил внимание на мои указания, касающиеся естественной диеты, ты не мо­жешь ожидать иного ответа, кроме следующего: воду, здо­ровую, чистую воду, так как все спиртные напитки — ви­но, пиво и водка, равно как и все наркотические напитки — кофе, чай и шоколад, являются лишь возбуждающими, раздражающими и одуряющими средствами.

...Всего целесообразнее пить утром, восстав от сна, ста­кан хорошей ключевой или источниковой воды, повторив залпом то же самое через час или полтора после обеда и на ночь... Вода, попавшая в желудок, содействует удалению из него находящихся в нем загрязнений, способствует раство­рению еще не переварившейся пищи, охлаждает слизистую оболочку желудка и усиливает деятельность желез, выде­ляющих желудочный сок. Затем вода поступает в кровь и удаляет из нее болезнетворные начала через легкие, кожу и почки. Разумеется, только хорошая питьевая вода обладает такими растворяющими качествами29.

...Итак, дорогой читатель, когда ты чувствуешь жажду, пей только чистую, прозрачную ключевую воду, раз ты мо­жешь иметь таковую. Это — самый естественный напиток из всех существующих в мире30. Конечно, есть много лю­дей, настолько удалившихся от естественного образа жизни, что их желудок не может переносить свежей во­ды. Такие люди должны начинать пить воду маленькими глотками, постепенно увеличивая количество выпиваемой воды до тех пор, пока они не будут в состоянии выпивать ежедневно по 3-4 стакана без всяких неприятных послед­ствий и не отягощая своего желудка31.

Когда, сколько и как мы должны есть и пить?

...Для людей здоровых, не производящих особенно большой физической работы, а более занятых умственным трудом, вполне достаточно есть три раза в сутки. В первый раз — утром в 7-8 часов, причем завтрак этот должен состо­ять из легких кушаний... Во второй раз следует есть между двенадцатью и часом дня... В третий раз надо есть лучше всего в 7-8 часов вечера; по количеству и качеству съедае­мого, ужин должен быть подобен завтраку, состоя из легко­перевариваемых кушаний.

...При известного рода расстройствах пищеварения ино­гда бывает слишком много и трех приемов пищи в сутки. В таких случаях полезнее всего бывает есть два раза в день: приблизительно в 11 часов утра и в 5 часов вечера. Доктор Нихольс, в особенности лицам, страдающим расстройст­вом пищеварения, советует есть в 8 часов утра и в 4 часа пополудни. Такое распределение времени еды, пожалуй, полезно и для здоровых... Обедом, собственно, должна за­вершаться дневная работа. Ужин оказался бы тогда из­лишним. Какое необычайно важное гигиеническое и эко­номическое преимущество! Таким путем человеку был бы обеспечен покойный, хороший сон, желудок в часы сна мог бы вновь набраться сил, всегда имелся бы прекрасный аппетит.

Доктор Нихольс говорит (на стр. 19 своего "Diдtkur"): "Бесчисленное множество несчастных, страдающих рас­стройством пищеварения (а все хронические болезни — диспепсического характера), могли бы выздороветь, если бы они решились есть один или много два раза в сутки. На деле же, по совету малосведущих, беспринципных врачей, они едят чуть не через каждые два часа, притом всевоз­можные смеси — мясной экстракт Либиха, крепкие буль­оны, заливное, рыбу, мясо, дичь и т. д., в промежутках употребляя крепкий "питательный" портвейн, а может быть, и водку, наряду с обычными успокаивающими и ук­репляющими средствами. Приходится удивляться, что люди вообще еще не умирают от такой диеты. Человече­ство еще поразительно живуче". "Аллопатия, — говорит далее доктор Нихольс, — в тысячах случаях прямо убива­ет пациентов и всегда в большей или меньшей степени замедляет выздоровление"32.

...Начинать обед жидким супом, да еще в большом коли­честве, вредно33, так как желудочный сок, приготовленный для пищеварения, теряет тогда должную концентрацию...

Пей мало во время еды и то лишь тогда, когда почувст­вуешь жажду! Ты можешь влить в желудок известное ко­личество жидкости только после того, как пищеварение по­двинется уже настолько вперед, что содержимое желудка будет представлять густую кашицу. Это даже полезно, так как пищеварение требует некоторого разжижения "пище­вой кашицы" (доктор Виль). Питательные вещества имеют значение лишь в растворенном состоянии, а лучшим рас­творителем является вода. Испытываемая тобою жажда определит сама, сколько воды ты должен выпить. Если ты во время еды или вскоре после нее будешь пить, не имея жажды, то твой желудок будет неестественно растянут, а желудочный сок разжижится настолько, что не будет в со­стоянии проявить достаточно пищеварительной силы...

Далеко не безразлично, сколько ты съешь во время приема пищи... Если ты съешь или выпьешь слишком много, то ты повредишь своему желудку и всему организму. Переутом­ляя свой организм пищеварительной работой, ты уменьша­ешь как умственную, так и физическую свою производитель­ность. Итак, никогда не ешь больше, чем необходимо для утоления голода и для поддержания твоего организма до следующего приема пищи. Прекращай еду в тот момент, когда пища начнет тебе казаться особенно вкусной34 Боль­ные желудком должны себе поставить за правило — никогда не есть до полного насыщения. Большие количества пищи отягощают желудок и кишки... Поэтому никогда не сожалей о том, что раз-другой тебе пришлось поесть лишь в очень умеренном количестве. Если ты съешь "слишком мало", то такую ошибку легко поправить, но за "слишком много" тебе придется расплачиваться всякого рода неприятными по­следствиями. Если же, дорогой читатель, ты уже привык есть слишком много, то начинай медленно и постепенно уменьшать количество принимаемой пищи...

Приемом пищи ты должен утолить голод, но ни в коем случае не уничтожать аппетита 35

—  Как так? спросишь ты. — Разве голод и аппетит не одно и то же?

—  Нет! Голод и аппетит — два совершенно различных понятия.

Аппетит есть раздражение нёба и возникает благодаря желанию попробовать кушанье или напиток ради вкусово­го ощущения. Здоровый36 человек всегда имеет аппетит, даже и тогда, когда не ощущает голода, но, само собою ра­зумеется, пока он не почувствует голода, он, в согласии с законами природы, не должен есть только ради того, что у него есть аппетит.

Голод, наоборот, есть состояние раздражения желудка, возникающее вследствие сокращения стенок последнего. У некоторых людей сокращение это (судорожное движение) представляется слабым, и у них голод обыкновенно бывает не силен; у других же сокращение бывает сильнее, и такие лица испытывают уже сильнейшее чувство голода ("сосет под ложечкой").

Итак, заметь себе, дорогой читатель, надо утолять го­лод, но не уничтожать аппетита. Аппетит будет всегда на­лицо, если ты только будешь соблюдать важное правило — переставать есть в тот момент, когда пища будет казаться особенно вкусной. Если ты не будешь поступать так, то и аппетит будет исчезать с окончанием еды, а это будет лучшим доказательством того, что ты съел больше, чем нужно»37.

Так наука вплотную подходит к воздержанию и постам монахов. Но приведу и еще более разительный пример, в котором все названо своими именами.

«Мы все едим слишком много! — восклицает один французский врач в популярной гигиенической брошюрке и продолжает далее: — Возьмите пример с траппистов. С 14 сентября до шестой субботы поста они едят только один раз в сутки. Эта единственная трапеза назначена в 2 с по­ловиной часа пополудни, то есть через 12 часов после пробуждения от сна (они встают в 2 с половиной часа по­полуночи). Эти 12 часов заняты молитвой и рукоделием. При таком образе жизни трапписты чувствуют себя пре­восходно: расстройства пищеварения и другие болезнен­ные явления наблюдаются у них крайне редко. Пища траппистов состоит из хлеба, картофеля, нежирного супа, блюда зелени или кореньев, отваренных в воде. Мясо, рыба и яйца здоровым запрещены, оливковое или иное масло разрешается только для салата. Обычный напиток составляет яблочное вино (1/2 литра). Трапеза заканчи­вается сырыми или вареными плодами. И такой пищевой режим очень далек от того, чтобы сокращать жизнь, наобо­рот, он приносит здоровье и долголетие, в особенности в соединении с подвижным образом жизни монахов этого ордена и чистым воздухом, которым они пользуются. По­дагра неизвестна в монастыре траппистов; в течение 28 лет монастырский врач не мог констатировать ни единого слу­чая удара, водянки, судорог, каменной болезни или рака. Даже ужаснейшие эпидемии, опустошавшие всю страну, не переступали порога монастыря. С этим описанием поста и состояния здоровья французских траппистов вполне схо­дятся сообщения о здоровье траппистов в Эльзасе, Бельгии, Боснии и Южной Африке, так как ни один путешественник или посетитель не мог не заинтересоваться их образом жиз­ни и его последствиями. Трапписты рассказывают, что сплошь и рядом слабые и болезненные лица, поступившие в их монастырь, становились впоследствии сильными и здоровыми братьями ордена.

С другой стороны, всякий опытный врач может удосто­верить, что значительное число болезней происходит от чревоугодия. Знаменитый проповедник Bourdaloue поль­зовался великолепным здоровьем до глубочайшей старо­сти. Врач спросил его, какой образ жизни он ведет.

— Я ем лишь раз в сутки, — был ответ.

—  Не говорите только этого никому, — сказал шутя врач, — а то мы лишимся совсем заработка».

«Не снабжай кушанья никакими острыми приправами, а для улучшения вкуса и увеличения питательности при­бавляй сахара и соли (последней бери немного!)38.

...Разжевывай пищу медленно и хорошо.39 Многие расст­ройства пищеварения зависят от неправильного способа еды: недостаточное разжевывание пищи, малое смачивание ее слюной, слишком поспешное глотание — все это, к сожа­лению, случается на каждом шагу. "Хорошо разжевано — наполовину сварено", — говорит известная пословица. Не­достаточное разжевывание не только возлагает на желудок двойную работу, но еще необычайно затрудняет растворе­ние пищи желудочным соком. Грубые куски сильно раз­дражают стенки желудка. Многие люди, потерявшие зубы и лишенные возможности жевать остатками зубов, стали хорошо жевать лишь после того, как вставили себе искусст­венные зубы, и этим путем избавились от желудочных страданий, на которые они раньше жаловались. Слюна обильно выделяется при разжевывании пищи и смешива­ется с нею, что и является первым шагом к превращению пищи в материал, годный для усвоения организмом. Так, например, крахмал хлеба превращается слюной в сахар и декстрин. Без примеси слюны пища попадает в желудок не подготовленной для переваривания и является излишней тяжестью для желудка. Вследствие этого супы, каши и во­обще мягкие кушанья часто бывают трудно переваримы, так как их обыкновенно сразу проглатывают, не перемеши­вая со слюной. Ввиду этого, употребляя жидкую или кашицеобразную пищу, надо одновременно жевать и хлеб; еще лучше придерживаться таких пищевых средств, которые по своей консистенции требуют разжевывания и смешения со слюной, чтобы попасть в желудок, не вызывая в нем расст­ройства.

Никогда не пей и не ешь ничего слишком холодного и слишком горячего! Это очень важный диетический закон... Горячие супы, кофе, чай и проч. приносят желудку такой же вред, как и ледяная вода, холодное пиво и т. п., в осо­бенности при глотании большими глотками; при этом безразлично, разгорячено ли тело или нет. В результате получаются катары желудка; желудочные спазмы и даже обмороки после потребления таких "противоестествен­ных" вкусовых средств представляют явление обыден­ное... Но и внезапный переход от горячего к холодному равным образом вредит как зубам, так и слизистым обо­лочкам рта, пищевода и желудка. Поэтому после горячего супа никогда не пей ни единого глотка холодной воды или пива. Избегай также мороженого, которым в жаркие дни так охотно лакомятся для "прохлаждения".

...После еды воздерживайся также от всяких напрягаю­щих телесных движений и от всякой умственной работы. Лучше всего лечь немного вздремнуть после обеда. "У здо­рового человека глаза сами слипаются после обеда, — пи­шет доктор Виль, — и если ты взглянешь на домашних жи­вотных, то ты увидишь то же самое". Однако спать после обеда больше часа не следует, иначе, вместо свежести и бо­дрости, ты будешь чувствовать усталость и будешь дурно настроен. Напротив, страдающим желудком не всегда мож­но рекомендовать спать после обеда, так как после такого сна, если вообще он наступает, они всегда чувствуют себя по пробуждении расстроенными и в сквернейшем расположении духа. Такие больные должны следовать старинной поговорке, гласящей: "После еды надо стоять или пройти тысячу шагов". С другой стороны, весьма важно не ложить­ся спать тотчас после ужина. Надо подождать 2-3 часа и только тогда идти спать...

Как мы должны одеваться?

...Первое и главнейшее требование гигиены по отноше­нию к одежде состоит в том, что верхняя и нижняя одежда должна быть пористой, то есть легко проницаемой.

...Мы дышим при посредстве кожи, как и при посредст­ве легких, хотя, правда, это кожное дыхание ускользает от нашего субъективного ощущения... Достаточно известно, что через кожу выделяются ядовитые продукты разложе­ния (стоит лишь вспомнить о зловонных потовых отделе­ниях некоторых людей, о сильном и тяжелом запахе под мышками, о зловонной потливости ног и т. п.); с другой стороны, вполне доказано на опыте, что продукты выделе­ния человеческого тела вообще действуют, как яд, если они будут задержаны в организме и начнут в нем скопляться и отлагаться. Таким образом, задержание деятельности кожи весьма опасно для человека и может повести к самым тяже­лым последствиям.

Итак, одежда должна быть легко проницаемой, чтобы не затруднять кожного дыхания, чтобы не преграждать досту­па воздуха к поверхности кожи и давать свободный выход выделяющимся и собирающимся выделиться через кожу уже использованным веществам.

...Одежда должна быть не слишком узка, но и не слиш­ком широка... Узкое платье стесняет движение, вызывает неправильности кровообращения и иные болезненные явления, задерживает обмен веществ и испарение с по­верхности кожи40.

...Весьма важно поговорить еще о головном уборе и об обуви. ...То обстоятельство, что женщины лысеют гораздо реже, несомненно зависит от их более гигиеничного голо­вного убора; он не только легче, воздушнее и проницаемее мужского, но, кроме того, покоится только на прическе, так что между кожей головы и шляпой всегда происходит бес­препятственное передвижение воздуха... Конечно, лучше всего было бы вовсе не покрывать головы, но против этого восстают люди, обычай, а во многих случаях и погода. По­этому, прежде всего, надо рекомендовать мужчинам носить легкопроницаемые шляпы... Их следует делать без под­кладки и снабжать несколькими дырочками по бокам и сверху. Кожаной подшивки у основания шляпы безус­ловно не следует делать41: она препятствует правильному испарению... Нельзя также рекомендовать войлочных, суконных и меховых шапок даже в сильные морозы. Они слишком греют голову и нередко вызывают на ней испа­рину. При таких условиях легко простудить голову при снимании шляпы, так как внезапно может произойти охлаждение кожи... Следует, насколько возможно, больше ходить с открытой головой или постепенно приучаться к этому. Воздух и свет окажут лишь благотворное влияние на кожу головы и на рост волос.

Говоря об одежде для ног, следует иметь в виду как сапоги, так и чулки. И те, и другие для удовлетворения требованиям гигиены должны быть легко проницаемы­ми... Это необходимо, во-первых, чтобы избежать "хо­лодных ног", что происходит от оттока крови из них, а во-вторых, потому, что ноги вообще играют чрезвычай­но важную роль в деле распределения крови по всему организму...

Самая лучшая обувь, однако, это — отсутствие обуви. Иначе говоря, нужно ходить босиком... Даже и в зимнее время оно не только не вредит, но, наоборот, приносит пользу...

Как мы должны спать?

...Гигиена требует от постели того же, чего и от одежды: постель должна быть проницаемой.

...Как известно, перья сильно греют, и потому в такой постели перегревается все тело. Человек самой природой предназначен для жизни в чистом воздухе, богатом кис­лородом, теперь же, благодаря нерациональной одежде и постели, он является существом, наиболее удаленным от своего жизненного элемента, и днем и ночью тело его пребывает в миазматической атмосфере собственных ис­парений...

Родители и воспитатели должны помнить, что столь ча­сто наблюдаемые "тайные пороки" у детей обоего пола в значительной степени зависят от спанья на перинах или под перинами, от разгорячающего действия пуховиков, ко­торые во время сна создают своего рода тропический кли­мат и по физиологическим законам42 вызывают конгестии, то есть приливы крови к половым частям, а вместе с тем и преждевременное появление половой зрелости.

  Половые излишества лиц, состоящих в браке; равным образом в большинстве случаев зависят от горячащего влияния пуховиков

"Подушки, набитые перьями, безусловно следует изгнать  из употребления, — говорит Фалькенгорст в своей книге "Gesunde und praktische Wohnung".—Не парадок­сально ли (противно разуму), что человек в течение дня не задумывается подвергать свою голову, которая всегда должна быть прохладной, действию воздуха, солнца и непогоды, а ночью зарывает ее в пуховые подушки, ока­зывающие на нее горячащее действие. С другой стороны, спящему приносит большой вред еще то, что обильно выделяемая им углекислота не в состоянии улетучиваться вполне из глубоко вдавленной подушки, а уже 1 % уг­лекислоты делает воздух негодным для дыхания. Проф. доктор Леманн в Вюрцбурге, производивший исследования у постели спящего, находил в углублениях пуховых подушек до 7% углекислоты!"   Итак, последний из упомянутых фактов нам прекрасно объясняет, как возникают легочные болезни, малокровие, анемия, нервная слабость и прочие страдания. Человек не умирает теперь естественной смертью — он отравляет себя! "Зарывание головы в пуховые подушки, покрывание их кисеею, устройство пологов, все это средства для само-

отравления и источники разнообразнейших болезней и не­домоганий, и, к сожалению, на них вовсе не обращают внимания, а если и обращают, то слишком поздно" (доктор Гартман-Гиггер

...Как же должна быть устроена нормальная постель, от­вечающая всем требованиям гигиены?  Во первых, если ты для блага здоровья хочешь преобра-зовать постель, расстанься со своими перинами и пухови­ками! Если твое матерйальное положение вынуждает тебя быть очень расчетливым в расходах, то возьми для подстилки мешок с соломой... Поверх этого ты можешь пост­лать дешевую шерстяную покрышку (попонку), на  которой тебе удобно и тепло лежать... Для изголовья берется подушка набитая конским волосом и обтянутая шерстяной наволочкой, продушка, набитая овечьей шерстью ("система Иегера"), или подушка из конского волоса, обтянутая трико ("система Штейнера"). Для покрывания следует брать одеяла из овечьей или верблюжей шерсти или стеганые одеяла... Для наволочек  и простынь следует брать шерстяное или бумажное трико.  Кровать лучше всего выбирать железную...

Вот еще некоторые правила, касающиеся самого сна.

Ложиться следует в подходящее время. Для взрослых это время будет от 10 до 11 часов вечера. Два часа сна до полуночи укрепляют  и освежают лучше, чем 8 часов сна после полуночи или в течение дня.

Не следует класть голову на высокие подушки, так как от этого нарушается правильность кровообращения.

Продольная сторона кровати не должна прилегать к стене. Кровать надо ставить ногами к стене, а головой - к середине комнаты... Необходимо заботиться о том, чтобы в спальне был чистый, хороший воздух. Днем надо оставлять открытыми все окна, ночью также можно допускать в спальню чистый воздух, открывая для этого одно или несколько окон в самой спальне или в соседней  комнате, в последнем случае дверь из соседней комнаты должна оставаться открытой. Итак, днем и ночью свежий воздух для нашего тела! Он самой природой предназначен для этого, а потому окна  настежь!

Профессор доктор Реклам говорит следующее о проветривании жилых помещений:

"Если одна половинка окна (форточка. Еп. Варнава) была открыта утром в течение часа, то многие воображают, что комната была  проветрена. Это все равно, как если бы мы вздумали налить чайную ложку чистой воды в стакан грязной болотной воды; от такой прибавки вода в стакане не будет ни чище, ни здоровее, и всякий понимает это, потому что видит мутную воду. С воздухом же дело обстоит иначе,

так как обыкновено видеть его нельзя, а носы взрослых и детей слишком мало привыкли отличать хороший воздух от дурного, и большинство не задумываясь, принимает последний за неизбежное зло.

Кто хочет поддержать у себя обмен веществ в полной силе, то есть сохранить здоровье и способность к работе, тот должен заботиться о чистоте воздуха в своем жилище, должен возможно чаще отправлять­ся за город, лучше всего — в лес43, и, наконец, так провет­ривать свою квартиру, чтобы по возвращении с прогулки ни в передней, ни в комнатах нос не чувствовал воздуха".

Для спальни следует выбрать лучшую комнату в квар­тире, просторную, высокую, сухую и легко проветривае­мую. В ней не должно ставить лишней мебели, и особенно не следует ее делать складом грязного белья и т. п. Не надо также оставлять в спальнях ночных горшков, наполненных мочой, сильно пахнущих цветов и остатков еды. К сожале­нию, надо констатировать печальный факт, что ни в какой другой комнате наших квартир (за исключением отхожих Мест) не бывает такого плохого воздуха, как в спальне, и что она является очагом для развития всякой гнили и про­дуктов разложения... В частных квартирах обыкновенно для спален, для работы и проч. отводят самые плохие комна­ты, а Лучшие комнаты предназначают для приема, устраивая в них целый мебельный магазин ради нескольких посетите­лей, которые иногда появляются всего 2-3 раза в год. Таким образом, живя и спя в нездоровых, маленьких, тесных и душ­ных "чуланах", предпочитают жертвовать своим здоровьем для показной жизни и стремления выказать себя перед дру­гими в блестящем виде при помощи прекрасной меблировки "парадных комнат" или "салона"... Итак, дорогой читатель, вынеси поскорее мебель из "парадных комнат" и устрой там спальни для себя самого и твоей семьи...

Здоровый человек не должен спать слишком долго. Долгий сон вреден для здоровья. Здоровому человеку до­вольно 6-8 часов сна. Раннее вставание есть средство для сохранения здоровья и продления жизни, поэтому вставай, как только проснешься утром, и не переворачивайся на другой бок, чтобы вновь уснуть. Утренний час — золотой; кто встает, тому Бог подает — гласит народная мудрость»44.

О многом еще говорит Платен, о чем небесполезно бы упомянуть здесь. Но довольно и сего. Важно показать, что тот путь внешнего поведения христианина, который будет раскрываться мною постепенно на дальнейших страницах моих «Основ», не совсем уж непонятен и неприемлем для людей науки и вообще интеллигентного человека в хоро­шем смысле этого слова. Лучшие из этих людей не считают для себя унизительным приближаться к святоотеческим взглядам и даже хвастаться, как своими учителями, духов­ными лицами. Такого рода врачи, как Платен, хотят уве­рить погибающих кругом людей в следующем: чтобы не хворать, надо жить согласно с природой, то есть воздержан­но. А если ты заболел, то лечись не лекарствами, то есть ядами (чего и сама официальная медицина не скрывает), а естественными средствами — иными словами, помогай са­мой природе бороться за тебя с болезнью. Никакой медици­ны, в том смысле, в каком она восхваляется у культурных людей, не должно быть. Она не пользу приносит, а только вред, а в тех случаях, когда человек выздоравливает, проис­ходит настоящее чудо — человеческий организм борется и побеждает не только самую болезнь, но и разрушительные действия прописываемых ему лекарств!.. Из длинных до­водов на этот счет вышеупомянутого Платена выпишу только следующую цитату (вывод): «...таким образом, оче­видно, что лекарства (за исключением целебных растений — трав, корешков, побегов, листьев, цветов, плодов, дейст­вие которых на человеческий организм хорошо изучено и испытано) не могут излечивать никакой болезни. Случай наступления полного выздоровления после употребления  лекарства доказывают только, что целительная сила при­роды была настолько велика, что могла одолеть одновре­менно и болезнь, и вредное влияние лекарства. Можно с уверенностью сказать, что такой больной выздоровел не благодаря лекарству, но вопреки ему, исключительно обязанный этим своей жизненной силе. К сожалению, по­добная благоприятная случайность наблюдается не час­то. Обыкновенно же болезнь с ее явлениями подавляется лекарствами, и организм подвергается затяжной хилости, которую многие принимают за "здоровье"45. Болезни, вы­званные лекарствами, — различные хронические отравле­ния (морфинизм, кокаинизм, отравление хинином, салици­ловыми, йодистыми, карболовыми, ртутными и другими препаратами) — составляют ныне заурядное явление. Больной, у которого подавленная лекарствами болезнь сравнительно скоро проявляется вновь в той же или иной форме, может почитать себя еще счастливым...»46

Медицина во все времена столько имела (и будет посто­янно иметь)47 недостатков, что против нее ополчаются и самые ярые из ценителей культуры и даже сами врачи48.

Реклю,49 известный ученый, анархист по убежлениям, ненавистник христианства и воспеватель цивилизации, то есть человек, который бы прежде всего должен был радоваться успехах всякой науки, так говолит против нынешней, как он выражается, "спекулирующей новыми методами лечения и патентоваными средствами, придумывающей и деятельно популяризирующей новые болезни" медицины:

"Что бы ни говорили, но маги и кудесники, наследники древних волхвов и шаманов (только откуда у них такая сила?! - еп.Варнава), не все шарлатаны; традиционные средства, сохраняющиеся в некторых семьях против той или иной болезни, не всегда являются вредными микстурами, хотя они и не подписаны первоклассным аптекарем: травы, пластыри добрых старушек или дикарей могут иногда дать исцеление там, где оказываются бессильными новейшие средства медицины. Терутак, "лекарь" с острова Апемама (архипелаг Жильберта), лечил Р.Л. Стивенсона от насморка. Какой дипломированный ученый мог бы поступить более просто и в то же время более радикально?50 Священная ограда, несколько магических пассов, глубокий сон и больной просыпается вполне здоровым. "

"Дипломы - это гарантия", - говорят нам, но не являются ли они скорее мистификацией, давая призрак знания невеждам, умеющим только изложить фразу из учебника. Сами экзаменаторы считают исптания пустой формальностью, лишенной смысла".

Разоблачить эту "мистификацию" брались и другие авторы. Во Франции много шуму наделал в свое время Альфонс Додэ своим романом "Morticoles", у нас - врач Викентий

Смидович, ассистент инфекционной больницы имени Боткина51 (литературный псевдоним - В.Вересаев). Его "Записки врача" - это была "какая-то литературная бомба, внезапно выпущенная из "Мира Божия" (в 1901 году)*. Когда она разорвалась, то осколки ее разбросались по всем концам России и отовсюду послышались крики раненых".**( Россия. 1 января 1902. № 963) Действительно, вопросы, затронутые здесь, самые жгучие. Автор от первого лица щаг за шагом, день за днем обнажает свои душевные тайны, думы, чувства, настроения со времени своего студенчества и кончая зрелыми годами. Но кроме этого психологического материала, его исповедь давит и кошмарными фактами. Вересаев разоблачает52 гнусное отношение студентов и профессоров (в универси­тетских клиниках) к женщине, которой приходится терять всякую стыдливость, раздеваться перед целой аудиторией, выносить грубое прикосновение десятков лиц, и все это только в силу того, что она сделалась жертвою болезни, не имеет средств заплатить достойному частному врачу и так далее53. Описывает «поругание»54 трупов в анатомическом театре, что приводит в бешенство даже «мещанина-сапож­ника» (заставшего врачей за этим занятием над его собст­венным ребенком) и заставляет его кричать на них: «Что вы тут делаете, разбойники?!. Ребят здесь свежуете,, а?!,»55 Рассказывает, как он сам делал неудачные операции, после одной из которых у него «иногда в сознании вдруг ярко вставала мысль: "Да ведь я убил человека!"» «И тут нельзя было ничем обмануть себя: дело не было бы яснее, если бы я прямо перерезал мальчику горло... Он лежал... а я, его убийца, смотрел на него... Осиротевшая мать рыдала в уг­лу.,,»56 Возмущается тем, что, так как «венерические болез­ни составляют специальный удел людей, и ни одна из них не прививается животным, то многие вопросы, которые в других отраслях медицины решаются животными привив­ками, в венерологии могут быть решены только прививкою людям. И венерологи не остановились перед этим»57, забыв «о различии между людьми и морскими свинками...»58 Много еще чего можно рассказать59. В конце концов, все это заставляет Вересаева разочароваться в своей душегуби-тельной деятельности ординарного врача и прийти к следу-ющим мрачным выводам и заключениям: «...Какой смысл может иметь врачебная деятельность? Для чего эта игра в жмурки, для чего обман общества, ду­мающего, что у нас есть какая-то "медицинская наука"?.. Сказал когда-то средневековый арабский писатель, Авер-роес: "Честному человеку может доставлять наслаждение теория врачебного искусства, но его совесть никогда не позволит ему переходить к врачебной практике"... И для чего мне продолжать служить этой бессмыслице?»60 «"Наши успехи идут через горы трупов"( — с грустью со­знается Бильрот»61. «Врач, целитель, убивающий боль­ного! Ведь это такое вопиющее противоречие, которое допустить прямо немыслимо. А между тем никто этого противоречия как будто и не замечал. Я испытывал такое ощущение, как будто попал в школу к авгурам. Мы — те же будущие авгуры... стесняться нечего...» «Разговаривая о медицине с немедиками, я многозначительно улыбался и говорил, что, сознаваясь откровенно, "вся наша меди­цина" — одно лишь шарлатанство...»62

Даже кратко передать все то, что было написано по по­воду «Записок врача», нет никакой возможности63, и по­тому я ограничусь лишь двумя-тремя цитатами, чтобы показать, насколько законны были упреки печати и что, собственно, общество желало бы видеть во врачах.

«Прочтите "Записки врача", и вас невольно охватит холодный ужас, — писали в одной газете64. — Совершенно спокойно доктор, пользуясь своим положением, прививает больным различные болезни и с любовью следит за их раз­витием. Казалось, убедившись, что прививка удалась, он должен был бы торопиться уничтожить содеянное им зло, но этого нет. Он дает болезни развиваться, и до такой сте­пени, что она уже угрожает опасностью самой жизни, но за­то ею могли полюбоваться его коллеги, которым он давал возможность изучать столь интересный и редкий пример болезни. Хорошо это или нет?

Зачастую опыты делаются без всякого смысла и основа­ния, так только, чтобы сделать опыт... Другой вопрос — до­вольна ли его жертва, которой он причинил страдание?.. Но это ему решительно все равно. А что же больные? — спросите вы. — Они обыкновенно умирают. — Как, и ниче­го? — Ничего. Они умирают во славу науки, потому что сам Бильрот еще говорил, что медицина добивается успехов че­рез груду трупов65.

...Но спрашивается тогда — успехи ли это?.. Мы оказы­ваемся в полной неволе у этих жрецов науки, которые нас, доверчиво относящихся к их знаниям, приносят в жертву какому-то Молоху, бесстрастно ее принимающему. Вду­майтесь в это — и вы невольно воскликните: не пора ли? Не пора ли... положить резкую грань между научными и пре­ступными опытами? Не пора ли прокурорскому надзору, с мечом Фемиды в руках, стать на защиту тех, кто идет ле­читься... в клинику, содержимую на наш счет... Наука не требует преступлений, она не дает права совершать их, и потому: не пора ли?»

Вот еще одна страстная филиппика66 : «Несмотря на столь громадные человеческие жертво­приношения, "врачебная" наука в теперешнем ее состоянии,

— по словам доктора Вересаева, — очень несовершенна; мы многого не знаем и не понимаем, во многом принуждены блуждать ощупью...»67

...Несмотря на это, аллопатическая медицина лечит бо­лезни так, как будто знает их подлинные причины. Доктор Самуэль Ганнеман говорит по этому поводу, что аллопаты «легкомысленно игнорируют духовную природу человека и духовно-динамическую силу причин, вызывающих бо­лезнь; они унизились до ремесла пургаторов и, поставив се­бе задачею уничтожение "болезненного вещества", будто бы присутствующего в больном теле, на самом же деле не существующего вовсе, естественно пришли к тому, что сво­им "лечением" только вредят здоровью».

Медицина теперешняя рассматривает народные массы как предмет для своих опытов, с которым можно делать все— сдирать кожу, выпускать кровь, рвать на части, которые растаскиваются студентами по домам, бросаются в ватер­клозеты; прививать чахотку, чуму, холеру — и все для того, чтобы наилучшим образом применять свои методы на пользу богатым классам.

Спрашивается, как ответило на все это общество? Ни­чем иным, конечно, как страстным взрывом негодования и обиды по адресу разоблаченных и прикрывающихся высо­ким именем «авгуров» и «шарлатанов». За свою поруган­ную честь, доверчивость, самолюбие, достоинство, право человека, наконец... Врачи, дипломированные и не дипло­мированные, в свою очередь, стали защищаться до смерти, как захваченная «шайка разбойников на работе», по выра­жению одного страстного протестанта, не принадлежащего к этим двум ссорящимся лагерям.

Современная медицина, как и прежняя жреческая, ста­ла поощрять и распространять разврат. Наводнила рынок патентованными средствами из разного рода заячьих спер­матозоидов, пустила в ход массу косметических помад, жидкостей, презервативов, предохраняющих от беременно­сти, наводнила миллионами акушерок, докторов, частных родовспомогательных заведений, которые не столько зани­маются своими «науками», сколько совершают прокалыва­ние детских пузырей, совершая выкидыши...

Каждое суеверие, тем более прикрытое маской «научнос­ти», переживает века. Так и современная медицина со своими мнимыми рациональными способами будет еще долго моро­чить народные массы, долго будет уверять в своей необходи­мости и годности, как силы якобы целебной и «научной»...

Здесь опять-таки хорошо сказано про «духовную при­роду» человека и «духовно-динамическую силу» причин, вызывающих болезнь, но не договорено и не выяснено, что под этим разумеется. А сказать многое бы можно. Если бы я был на месте доктора Ганнемана, то договорил бы так свою речь.

О «духовной природе» скажу дальше. А «духовно-дина­мические силы»68 — это ангелы или бесы. Дело в том, что никакие болезни и никакие бациллы не могут повредить человеку, если не будет на то воли Божией69 или Божьего попущения. Тому мы в Библии находим замечательные примеры: 2 Пар. 21, 12-14; Иов. 2, 6-7 и другие. Эти добрые и злые духи и являются, по повелению или по попущению Божьему, главными возбудителями болезни70. А когда Промыслом Божьим не положено нам страдать, то те же бациллы не причиняют нам вреда. Сколько мы их глотаем ежедневно вместе с воздухом, с пищей, через прикоснове­ние, но заражаются только те, кому положено. Старца схиархимандрита Гавриила Спасо-Елеазаровского врачи*(*Враги, а не врачи.) из ненависти нарочно заражали потихоньку дурной болезнью, да ничего не вышло. Многое бы, повторяю, можно сказать на эту тему, но не позволяют место и время.

Прибавлю только несколько слов о признаках, по кото­рым можно отличить, какая болезнь от Бога, а какая от диавола. Если в болезни страсти не беспокоят человека, то та­кая болезнь от Бога, ибо она уничтожает телесную брань, и телу в этом случае можно оказать послабление, не боясь блуда или чревоугодия. А если, несмотря на то что тело ме­чется от боли и жара, действует одновременно и страсть в нас71·, то дело ясное — болезнь от бесов, и в этом случае по­блажки телу не должно быть, потому что снисхождение еще более увеличит брань. На болезнь здесь нечего смот­реть, иначе, помогая телу, повредим душе. Если же, нако­нец, причина изнеможения телесного очевидна, например от ран, тяжелого труда, переутомления и прочего, то можно успокоить тело, но осторожно, помня, что бесы рядом на­блюдают за нами и примешивают свое72

...На этом можно бы и кончить. Но вопрос о значении медицины и дозволительности некоторых отдельных ее дисциплин настолько важен и столько возбуждает недо­умений у современного человека, что я разовью его дальше самостоятельно, под, углом, зрения .Священного Писания и святых отцов, положения коих для нас, христиан, собственно только и авторитетны.

Сперва разберемся в том, имеет ли медицина, право на существование, не грешно ли лечиться, освящена ли Свя­щенным Преданием , сама профессия врача? И выясним этот вопрос с общей, принципиальной точки зрения, не ка­саясь пока самих методов лечения, которые в настоящее время, конечно, разнятся от тех, что применялись во време­на библейские, и которые нисколько не влияют в данном случае на существо дела73.

Все эти вопросы вытекают из одного главного: откуда взялась сама медицина, или, ближе к делу, болезнь? Ведь если бы не было последней; не было бы и никакой медици­ны, а с нею вместе и всех вышепоименованных искушений. Уже было отмечено, что болезнь есть наследие греха74. Теперь остается только, это под углом требований нашей нынешней темы.

Нам все кажется, что если Адам и Ева когда-то согреши­ли и понесли наказание, то мы здесь ни при чем. Я не хочу этим сказать, что мы не верим в тайну первородного греха; нет, верим, но этот догмат сознается нами только чисто те­оретически, не затрагивает всего нашего существа и наших чувств, хотя они каждую минуту и находятся под гнетом последствий грехопадения.                                                                                                                                                                                                                                   

А дело обстоит просто. Грех, живущий в нас, который мы не хотим выкинуть вон, но который всячески питаем и которым  услаждаемся, несмотря на это, мстит за себя. И болезнь есть один из видов наказания за грехи. Никаких болезней с нами де приключалось бы, если бы мы не гре­шили. А если бы почему-либо и случилось с нами нечто по­добное, то врачей звать не нужно было бы. Сам Бог бы нас исцелял непосредственно. Порукой в том Он Сам:

"И сказал Господь:

Если ты будешь слушаться гласа Господа, Бога твоего

и делать угодное перед очами Его

и внимать заповедям Его,

...то не наведу на тебя ни одной из болезней,

...ибо Я Господь (Бог твой), целитель твой,

רפאך, ιωμενος , sanator».

(Исх. 15, 26.)

В Новом Завете Господь снова подтвердил это и указал ясно на зависимость между грехами и болезнями. Не греши — и не заболеешь: Мф. 9, 2 (= 9, 6); Ин. 5, 14. Некоторые свидетельства из святых отцов на сей счет будут приведе­ны впоследствии75. Есть, понятно, и исключения из насто­ящего правила, но они не отменяют его76.

Итак, болезни — от грехов. Но грехи бывают разные, плотские и духовные. А духовные, в свою очередь, также имеют много подразделений: непослушание, нерадение, не­чистые помыслы и прочее. Если человек сильно пьет и по­сле наживает цирроз печени, то грех, за который он несет наказание от Бога в виде болезни, ясен. Также и обжорам любой доктор, не ошибаясь, предскажет хронические бо­лезни желудка. Но грехи иных видов, вызвавшие болезнь, не могут быть так легко различаемы. Разобраться здесь в каждом отдельном случае может лишь человек духовный, точнее сказать духоносный. Одна и та же болезнь может случиться у одного человека за непочтение к родителям, у другого за воровство; и даже у одного и того же один раз — за один грех, в другой — за иной77.

Пример. Однажды к авве Амуну, знаменитому египет­скому подвижнику78, принесли скованного цепями отрока, находившегося в бешенстве, которое открылось в нем от укушения бешеной собакой. От несносной боли отрок все­го себя искусал до крови. Святой Амун, видя родителей его, пришедших просить о сыне, смиренно сказал им: «Что вы меня утруждаете, требуя того, что превышает мои силы? У вас в руках готова помощь. Вознаградите вдовицу, у ко­торой вы тайно закололи вола, и отрок ваш будет здоров». Пораженные уликою, они с радостью исполнили, что было велено. И по молитве Амуна отрок стал здоров79.

Здесь мы видим, прежде всего, ближайшую причину бо­лезни — укус мальчика бешеной собакой. Если бы родите­ли в наше время обратились в этом случае к врачу, то он на­шел бы у мальчика rabies canina либо «водобоязнь», смотря по тому как больше ему понравилось бы назвать, разъяснил бы (и то неуверенно), что возбудителем болезни являются особые тельца (negri) в центральной нервной системе (в Аннониевом рогу), и только. Отсюда понятны и меры ле­чения: прижигание щелочами или дымящейся азотной кислотой, прививки (пастеровские). А в общем — я уже за него скажу, — наука не знает действенных и спасительных средств от этой болезни.

Но на самом деле есть еще здесь другая, с виду сторон­няя, но по существу более прямая причина — что даже, как будто, противоречит мирской логике — это грех родителей. О ней знали на основании Священного Писания (Исх. 20, 5; Быт. 5, 9) апостолы, когда спрашивали Спасителя о сле­порожденном (Ин. 9, 2). Но Христос, как совершенный Бог и совершенный человек, открыл им, что, кроме личных грехов и грехов родителей, есть и другие причины болез­ней. Духовная причина требует и духовного врачевания. Недостаточно желания исправить согрешение, но надобны еще и молитвы праведников за нас, чтобы Бог принял по­каяние.

На эту тему, как и по другим духовным вопросам, мож­но говорить без конца, ибо широка заповедь Твоя зело, — восклицает святой пророк Давид (Пс. 118, 96). Но мое дело только указать тропинки ищущим спасения, а дальше пусть сами идут. В руководители не берусь себя предла­гать, да и время и место не позволяют это сделать...

Раз болезни посылаются человеку за грехи, то отсюда следует, что если ты захворал, то есть страсти, добровольно нажитые тобой, произвели беспорядок в теле и нарушили даже, видимо, правильные взаимоотношения между его частями, то надо перетерпеть это болезненное состояние. Тело долго бесчинствовало, что хотело, то ему и давали. Теперь пусть оно научится, посредством физического страдания, вести себя прилично; пусть, благодаря истоще­нию телесному, страсти в нас умалятся, улягутся немножко. Не забудем, что за всем следит Бог, что не без Его воли и са­ма-то болезнь с нами случилась. Если так будем рассуждать, то скорее будем считать последнюю за милосердие Божие80, чем за наказание (Иак. 1, 2, 12; Евр. 12, 6-12).

Великие подвижники и святые поэтому никогда не ле­чились и скорее желали, чтобы болезнь продолжилась, чем окончилась. Тому много примеров. Приведу лишь некоторые.

1. Преподобный Пимем Многоболезненный (Печерский) сам просил  себе у Бога пожизненной болезни и, получив просимое, двадцать лет лежал на одре, не вставая. Поучи­тельно наставление его одному брату, которое передаю вкратце: «Терпение убогих не погибнет напрасно: но тем, кото­рым здесь — скорбь и печаль, малый недуг, там - им будет радость и веселие... И потому-то, брат, я терплю все. Бог, исцеливший тебя через меня от болезни, может и меня восстановить от сего одра, но я не хочу: Претерпевый же до конца,- сказал 'Господь,- той спасен будет (Мф.10,22). Лучше мне в этой жизни всему сгнить, лишь бы в той плоть моя была нетленной, лучше терпеть здесь смрад; только бы там исполняться неизреченного благоухания..."81

2." Когда преподобного Варсонофия Великого братия попросила помолиться о здравии его любимого ученика, их игумена,| то он ответил: «О здоровье сына моего могли бы помолиться Богy некоторые из находящихся здесь святых (о чем я и известил его), чтобы он не был болен ни одного дня,- и это исполнилось бы; но тогда он не получил бы плодов терпения. Разве он не знает, что претерпел я?  - Болезни, горячки, скорби, пока пришел в это благонадежное пристанище. Болезнь эта весьма полезна ему для терпения и благодарения"82

3.   Великая подвижница, преподобная Синклитикия Египетская, поучения которой почитались Древним на­равне с писаниями святых отцов, говорит: «В том состоит истинный подвиг, чтобы терпеть в болезнях и воссылать благодарственные песни к всеблагому Богу83. Лишаемся ли мы очей? — Перенесем это без отягощения, потому что че­рез это мы лишаемся органов ненасытности и просвещаемся внутренними очами; Оглохли ли мы?  Будем бла­годарить Бога; что мы совершенно потеряли суетный слух. Руками ли ослабели? —Но мы имеем внутри себя руки; уготованные на борьбу с врагом. Немощь одержит все тело?- но от сего, напротив, возрастает здравие по внутреннему человеку»84

4.  Кратко сказать, подвижники почитали болезни необ­ходимым условием спасения. Один из древних святых старцев выразил это общепринятое тогда положение в сле­дующих· словах:

«Как воск несогретый и неумягченный не может принять наложенной на него печати, так и человек, если не бу­дет искушен трудами и болезнями, не может принять силы Христовой»85 (2Кор. 12, 8-10).                                                                                                                                                                                                                                                                           

Итак, достигшие совершенства предоставляли все дело Богу и, как бы им ни было трудно, просили у Него терпе­ния, но не исцеления. Это и понятно. Ибо кто такой совер­шенный? Это человек, до смерти научившийся отсекать свою волю. Только совершенные могут без лжи молиться: «Да будет воля Твоя!» И иначе они не молятся86. Как же после этого такой человек будет настаивать на своем хоте­нии? Будет просить о исцелении, когда самый факт болез­ни говорит за то, что такова воля Божия, чтобы он хворал (особенно, когда достиг бесстрастия и грехов не имеет та­ких, чтобы быть наказанным сильно)?

Но есть еще случай, когда человек, и не достигший со­вершенства, отказывается в страдании от врачевания: это бывает при сильной вере87.

Кто действует согласно вышеуказанному, тот блажен. Господь — целитель его, и похвала ему от Бога. Великие венцы непорочного мученичества приобретает он88.

Но... не во всех вера, — скорбел еще апостол Павел (2 Фес. 3, 2). Как же тогда быть? Перейдем теперь к рассмотрению тех положений и состояний, в которых пребывает боль­шинство людей — людей маловерных, мнительных, немощ­ных, боязливых, нетерпеливых, неблагодарных. Господь и о них заботится, снисходит и к их немощам. Лишь бы они были смиренны и надеялись опять-таки на Него, а не на врачей.

Так, еще в Ветхом Завете89, через закон Моисеев, Гос­подь допустил медицинскую практику, которую и отдал в руки жрецов (Лев. 13,3-59). Конечно, познания врачебные у последних были еще несовершенны но известной опыт­ности нельзя у них отрицать. В эпоху же царей медицина уже широко распространилась: 4 Цар. 8, 29; 9, 15; Ис. 1, 6; Иез. 30,21. Случаи излечения были настолько многочис­ленны, что к ней стали уже пристращаться и впадать в ны­нешнюю ошибку, то есть приписывать излечение не Богу, а самой врачебной науке. В этом отношении характерно за­мечание Библии об иудейском царе Асе, заболевшем пода­грой: «И сделался Аса болен ногами на тридцать девятом году царствования своего, и болезнь его поднялась до верх­них частей тела. Но он в болезни своей взыскал не Господа, а врачей".. Не замедлило и наказание: «И почил Аса с отцами своими, и умер на сорок первом году царствования своего» (2 Пар. 16, 12-13).

В Новом Завете90 употребление медицинских средств также не вызывало запрещения со стороны Христа (Мф. 9, 12; Лк. 10, 34; Откр. 3, 18). Один из Его учеников (из числа семидесяти), святой Лука, сам был врачом91 (Кол. 4, 14).

Среди занятий первых христиан мы встречаем и про­фессию врача. Святые мученики Косма и Дамиан (+ 284) были врачи-бессребренники, святой великомученик Пан­телеимон (+ 303) также изучал медицинскую науку (был студентом, сказали бы теперь)92. Церковный историк Ев-севий описывает страдания в Галлии святого мученика Александра, который был «по происхождению фригиец, по науке врач»93.

Выяснению вопроса о профессии врача у первых хрис­тиан может служить и катакомбная эпиграфика. Любопыт­на в этом отношении одна из намогильных надписей:

ΕΝΘΑΔΕ ΚΕΙΤΑΙ ΑΛΕΞΑΝ

ΔΡΟΚ ΙΑΤΡΟΣ ΧΡΙΣΤΙΑΝΟΣ

ΚΑΙ ΠΝΕΥΜΑΤΙΚΟΣ

 «Здесь лежит Александр,

врач христианский, вместе и духовный»94.

Эта новая черта, когда врач духовный и телесный сов­мещается в одном лице, — у первых христиан не редкость. Священники и даже епископы занимались врачеванием телесных недугов своих пасомых95. И как это хорошо, не к язычникам же было тем идти! Но, понятно, духовные лица не брали на себя те разновидности медицинской деятель­ности, которые были несовместимы с их саном96.

На этом я историю медицины, поскольку она не проти­воречит заповедям Божьим, и кончу.

Но есть врачи и врачи. Их нельзя смешивать. Те имена врачей, которые я сейчас упоминал, святы. Их специаль­ность не помешала им быть совершенными христианами. Однажды авве Антонию Великому даже было открыто Бо­гом в пустыне: «Есть в городе (то есть в Александрии. — Еп. Варнава) некто подобный тебе, искусством — врач, кото­рый избытки свои отдает нуждающимся и ежедневно поет с ангелами трисвятое97. В Библии отличительным качеством богоугодных и богобоязливых (ср.: Исх. 1, 21) врачей служит то, что «они молятся Господу, чтобы Он помог им подать больному облегчение и исцеление к продолжению жизни» (Сирах. 38,14). Но есть, как мы видели, и иные вра­чи, которые и в Бога-то не веруют, которым до больных как братьев во Христе дела нет (ибо больные для них только «объекты» опыта), врачи, которыми даже сам мир возму­щается. Понятно, что они не могут подать никакого исце­ления больному, но приводят его — как кровоточивую в Евангелии — «еще в худшее состояние» (Мк. 5, 26). Ис­ключения бывают только тогда, когда благодати и Про­мыслу Божию нужно для чего-нибудь подействовать через недостойные руки, то есть когда сам больной уже умоляет за себя Бога или окружающие люди молятся за него.

Понятно, почему у современных врачей бывают неуда­чи. Первого рода врачи не сами лечат, а Бог через них лечит. «Мы только руки на вас возлагаем, — говорили больным святые Косма и Дамиан в объяснение своих поступков и способа лечения, — силою же своею ничего не можем сде­лать. Все действие производит всемогущая сила Христа, Единого Истинного Бога, в Которого если несумненно уверу­ете, тотчас же выздоровеете...»98 А врачи второго рода, не будучи проводниками силы Христовой, беспомощны и все­цело зависят от пресловутой науки, внешних обстоятельств, обусловливающих болезнь пациента, от собственного опы­та и смекалки. Пытаются и они теперь «накладывать руки» (разумею лечение гипнозом, гипнотическими пассами), но лучше, если бы они этого не делали. Нельзя отрицать, что они проводят при этом силу, но силу — бесовскую.

Вот почему св. Иоанн Златоуст так категорически, осо­бенно в последнем случае, утверждает о таких врачах: «...только кажется, что вылечивают, а на самом деле и не вылечивают, — совсем нет»99. Но говорить так, скажут не­которые, значит идти против очевидных фактов ежеднев­ного выздоровления многих тысяч больных благодаря су­ществующим больницам и врачам? Увы, последние и сами не все так думают. По этому поводу доктор Э. Вернадский, совсем не наш сторонник, говорит откровенно: «Лечение болезней существует, несмотря на большие недочеты в их познании, но только потому, что болезни, в сущности, из­лечиваются сами собою». И еще: «Львиная часть всякого излечения, а часто и все излечение, приходится на долю самоисцеляющей силы природы, а наше участие оказывает, в сравнении с нею, крайне ничтожное действие»100. Это все равно что сказать: Бог лечит. Так и будем говорить.

У меня речь может идти, конечно, только о христианских, церковно настроенных врачах, а внешних — что мне судить? Внешних же Бог судит, — говорит апостол (1 Кор. 5, 13). О врачах-христианах и о леченье у них я и поведу дальше свои рассуждения.

Служение больным, даже в качестве санитара или сидел­ки, — превосходная и полезнейшая для души вещь. Лишь бы оно совершалось с разумной целью101. Приведу слова старца Иоанна Прозорливца известной Серидовой обители, который говорит: «Сострадать же больным и помогать им врачеваниями — доброе дело» и «Врач, пекущийся о боль­ном, получает награду»102 от Бога. Но для всего этого надоб­но, чтобы он был благочестив, чтобы как сам питался таин­ствами святой Церкви, так и своим пациентам не только не запрещал того же, но и первым делом советовал бы103. Он должен быть смиренным и думать не о своей славе, а о Бо-жией, помня, что «для того Он и дал людям знание, чтобы прославляли Его в чудных делах Его» (Сирах. 38, 6). Врач должен свои отношения с больным и предписания ему по­стоянно контролировать заповедями евангельскими и цер­ковными, не насилуя без нужды его совести в отношении нарушения постов, целомудрия и тому подобного (разде­ваться, например, во многих случаях совершенно излишнее дело — за границей существует целая медицинская школа, производящая диагнозы по одному лицу больного). Если врач будет так поступать, то сам увидит, что некоторые вещи — которыми, как мы видели, соблазнялось и возмущалось общество — личная совесть ему запретит. И в них легко ему разобраться. Например, случай, рассказанный Вересаевым про неудачную, со смертельным исходом операцию горла, он сам приравнивает к так называемому (в церковных кано­нах) невольному убийству, караемому епитимией в пять лет и более; случай с американским доктором Нитусом — есть уже «вольное», то есть сознательное, убийство. Епитимия ему — двадцать лет и более104. Сюда же относятся аборты, употребление таких средств, которые влекут за собою выки­дыш и тому подобное, хотя наказание за них несколько (вполовину) и уменьшено105. Совесть доброму врачу под­скажет, где он действует по долгу, а где по страсти.

Но ведь практически, скажут, все это невозможно вы­полнить. Для истинных своих рабов — а таких мало — Бог всегда найдет место и случай, чтобы они смогли без труда исполнить Его заповеди. Невозможно только для неверую­щих и не желающих спасаться, они сами создают себе эту невозможную обстановку, которая им приятна, с которой они и не желают расстаться. Что из того, что невозможно? Если невозможно, делай то, что возможно. Если и это со­весть не позволяет тебе исполнять, уйди и делай то, к чему душа твоя стремится (вплоть до ухода в монахи). Поэтому правильнее вопрос задавать не о возможности или невоз­можности быть в настоящее время врачом, знакомым со всеми правилами науки, и одновременно истинным христи­анином, а о возможности и необходимости каждому испол­нять заповеди Христовы в данном положении и по мере сво­их духовных сил (а брать Церкви под свое покровительство все без исключения современные дебоширства медицины, конечно, не годится).

Что же касается больных, то их дело менее ответствен­ное пред законом Божьим. Их за перенесение скорби, муче­ний, страданий только венцы ожидают. Лишь бы они были смиренны. Во всяком случае греха нет лечиться. В ответах св. Варсонофия Великого одному мирянину читаем: «Касательно же того, чтобы показывать себя врачу, скажу: предо­ставить все Богу есть дело совершенного, хотя это и труд­но, а немощнейшего дело — показать себя врачу, потому что сие не только не грех, но и знак смирения, когда он, как немощнейший, пожелал показать себя врачу. Но и тогда надобно признавать, что без Бога и врач не может ничего сделать; если же угодно будет Богу, Он подаст здравие больному»106.

Величайшие из святых сами в некоторых случаях не от­казывались от медицинских средств. Стоит вспомнить только, как св. Василий Великий писал из пустыни (по нашему сказать — с курорта107), не без иронии над собой, к некоему большому гражданскому чиновнику, извиняясь за свое отсутствие в городе и невозможность встретить того как подобает: «Целый уже месяц лечусь водами самородно-теплыми, чтобы получить от этого какую-нибудь пользу. Но понапрасну, видно, тружусь в пустыне, или даже мно­гим кажусь достойным смеха, не слушая пословицы, кото­рая говорит, что мертвым не доставит пользы и теплое»108.

Припомним еще, как светильник Церкви св. Иоанн Златоуст писал из ссылки в письме к Олимпиаде (своей духовной дочери), благословляя ее позаботиться о своем здоровье и побуждая к тому собственным примером: «...твою честность умоляю и как величайшей милости про­шу больше заботиться об излечении болезни твоего тела. Правда, и уныние109 производит болезнь; но когда еще и тело исстрадалось и совершенно ослабело и остается в большом пренебрежении, не пользуется ни врачами, ни благорастворенностью воздуха, ни обилием необходимых вещей, то сообрази, что отсюда бывает немалое приращение опасности. Поэтому прошу твою честность пользоваться и разными опытными врачами, и лекарствами, которые могут устранять такого рода болезни. Так и мы, за несколько дней перед этим, когда, вследствие состояния воздуха, желудок у нас был расположен к рвотам, воспользовавшись и другими родами попечения, а равно лекарством, присланным от гос­пожи моей, благопристойнейшей Синклитии, устранили болезнь, не встретив при этом нужды употреблять его боль­ше трех дней. Поэтому прошу тебя и самой пользоваться им и позаботиться, чтобы нам опять послали его, потому что когда мы снова стали чувствовать расстройство, то опять воспользовались им и все исправили»110.

Такие примеры не единичны, их можно удвоить. Все они показывают, что и у подвижников даже есть известная свобода в отношении к своему телу, изможденному подви­гами и скорбями, но что этой свободой надо пользоваться умеючи. Не имеющие разума Василия и Златоуста или да­же просто доброго христианина, то есть новоначальные, должны и в дозволенном спрашивать благословения свое­го старца и духовного руководителя. «Кто имеет какую-либо болезнь, — учат древние святые111, — тот должен во­прошать о ней одного из отцов и делать все по его совету. Ибо иногда случается, что старец имеет дарование и тайно подает исцеление, так что и телесные врачи не всегда бы­вают нужны больному»112. Вопрошать старцев тем более необходимо, что нет таких определенных правил, по кото­рым ясно было бы, кому и когда надо лечиться, а когда нет. Пол, возраст духовной и телесной жизни, обстоятельства и прочее видоизменяют ответ, который, как мы видели вы­ше, может уклоняться как в сторону лечения болезни, так и наоборот. Впрочем, так и во всякой иной добродетели.

Желающие подвизаться должны все-таки помнить, что для них общий уклон должен быть в сторону воздержания от лечения, ибо часто бесы обманывают нас. Бывает так, что когда надо стать на молитву, кажется человеку, будто смерть пришла, а пересилит себя, моментально все как ру­кой снимет113. Поэтому тот же святой отец, который разре­шал в одном случае лечиться, в другом — когда замечал у кого-нибудь излишнее пристрастие к телу — учил: «Брат! Вижу, что ты много заботишься о врачевании телесных бо­лезней, и думаю, что отцы не заботились о сем. Второй помысл твой (предоставить все Богу. — Еп. Варнава) лучше первого, ибо второй заключает в себе совершенную веру в Бога, а первый (обратиться ко врачу. — Еп. Варнава) — не­верие. Один заключает в себе терпение, от которого проис­ходит искусство (опытность), а из сего рождается упование, не посрамляющее (Рим. 5, 4-5); другой заключает в себе (душевное) изнеможение — сестру малодушия, в которой живет маловерие — матерь сомнения, отчуждающая от Бо­га и низводящая людей в погибель. Один помысл делает людей друзьями Божиими, другой — врагами Божиими. Один есть ходатай Царствия Небесного, а другой — геен­ны... Один (помысл) руководится таким рассуждением: "Видящий сокровенные недуги может исцелить и мою бо­лезнь"; другой же исполнен неразумия относительно Бога, что Он, может быть, исцелит его, а может быть, и нет»114.

Но раз уж человек решил во что бы то ни стало позвать врача, то, исходя из всего предыдущего, мы должны, по крайней мере, держаться следующего порядка:

1) раскаяться в душе своей во всех прежних грехах, без всякого самооправдания и самовыгораживания;

2) дать торжественное обещание исправить свою жизнь к лучшему;

3) призвать священника (а где можно, еще лучше епи­скопа) и закрепить, освятить эти новые душевные распо­ложения в таинствах покаяния, елеосвящения и святого причащения115;

4) наконец уж, чтобы не понуждать Господа на явное чу­до и не давать повода к возрастанию в себе скверного тще­славия и гордости («Бог мне Сам поможет»), смириться под крепкую Руку Всевышнего и призвать к постели зем­ного врача. Не мешает при этом освящаться и благословен­ным маслом от святых мощей и чудотворных икон, святой водой, особенно богоявленской, освященной на мощах и у святынь ватой, кусочками камней (преп. Серафима Саров­ского) и прочими предметами из благодатных мест (опять-таки, если речь идет о сильном духом человеке, то благодатными средствами можно и ограничиться). Через них, при умиленной молитве и вере, святые, которым при­надлежат эти вещи, помогут нам. По крайней мере, лекар­ства (порошки, микстуры и прочее) нужно разводить и разбавлять святой водой, ею же кропить постель больного, углы его комнаты, всю квартиру. Не забудем кадить лада­ном, служить заздравные молебны дома и в церкви и тому подобное. Тогда есть несомненная надежда на выздоровле­ние, хотя все в руках Божиих.

На сем я этот параграф кончу. Многие вопросы в нем остались невыясненными, но это, как не раз я уже упоминал, неизбежное свойство моих «Основ». Ars longa, vita brevis (est)* (Искусство обширно, а жизнь коротка (лат.)) — к месту будет здесь привести афоризм знаменитого врача древности Гиппократа. Если это должно сказать о вра­чебном искусстве и прочих науках, то что говорить о бездон­ной глубине безбрежного моря «Искусства святости»...116

 

Приложение. Служение (культ) плоти.

 

Человек в меру должен заботиться о своем теле (Еф. 5, 29). Но диавол, во всяком деле мешающий человеку, старается напортить ему и здесь. Вместо необходимого создает излишество, вместо апостольского: имеюще пищу, одеяние, сими довольны будем (1 Тим. 6, 3) — внушает жадность, желание многого и роскошного, вместо заботы о ду­ше велит холить и украшать каждый член тела до срамных включительно.

До чего здесь может дойти дело, показывает пример из жизни И. Тургенева, известного писателя.

Вот что рассказывает почитатель Тургенева поэт По­лонский1.

«Тургенев был очень чистоплотен — ежедневно менял фуфайку, белье и весь вытирался губкой — одеколоном с водой или туалетным уксусом. Что касается до прически волос, то это была довольно длинная история. Не раз слу­чалось мне ночевать с Тургеневым, и не раз при мне Турге­нев совершал свой утренний туалет и при мне чесал свои волосы. Раз он был очень доволен, что процедура эта повер­гает меня как бы в некоторое изумление.

— Видишь, — говорил он, — я беру эту щетку... теперь я начинаю чесать ею вправо: раз, два, три... и так до пятидеся­ти раз; теперь начну чесать влево, и тоже до пятидесяти... Ну вот, теперь со щеткой кончено... Беру этот гребень — им я должен до ста раз пройтись по волосам... Чему ты удивля­ешься?.. Постой, это еще не все... Погоди, погоди! За этим гребнем есть еще другой — с частыми зубьями...»

И это все, прибавляет Полонский, «при седых волосах и не­смотря на то, что уже глубокие морщины бороздили лицо его».

Можно еще прибавить, что почти во всех своих письмах Тургенев сообщает друзьям о своем состоянии здоровья, о том, в каком положении его подагра, каково было его пище­варение и прочее2.

Враг рода человеческого не мог не подметить этой слабо­сти нашей к своему немощному телу и возвел ее во всеобщий культ плоти. Заботу о теле узаконили, стали считать необхо­димостью в порядочном3, «культурном» обществе, придума­ли форму для ее развития — гигиену, спорт, моду. Кто на что клюнет.

Любящие во всем доверять науке и слушаться ее дрожат над своим плотским здоровьем паче душевного, по прави­лам медицины; легкомысленным же предоставляется раз­нообразить свое отношение к плоти по прихоти общест­венных вкусов и в зависимости от «духа времени». Я здесь коснусь только последнего, а именно моды, как порока в высшей степени неразумного, превращающей своих рабов и рабынь в стадо баранов. Напрасное дело неверующей науке стараться открыть тут какие-либо законы и смысл4.

До тех пор пока будет искать причину на поверхности — в социальных, экономических и тому подобных условиях, а не в глубине человеческого духа, искупленного Богом Спа­сителем нашим, она никакой «философии» и «психологии» не постигнет. Всегда останется нерешенным вопрос: ну, а сами-то социально-экономические и другие факторы от­куда берут свои направления? Это как насчет основания земли: земля на китах, киты на слонах, слоны на черепа­хах... или, по нынешней терминологии: земля вертится потому, что всемирное тяготение существует, а тяготение существует потому, что все светила вертятся, а вертятся они потому, что... Впрочем, хотя Ньютон и открыл всемир­ное тяготение, но не открыл, что оно такое и откуда. И по­думать только, все это круговерчение мозгов и хватание за мелочи, от которых еще Василий Великий5 просил своих слушателей отходить подальше, происходит только пото­му, что люди не хотят смириться перед главной Причиной — Богом и в своем грехопадении, в служении диаволу ска­зать единое слово: «Увы, согрешили, Господи, помилуй нас падших!»

Мода — явление допотопное6 и повсеместное7. Уже древние греки любили ασχημονειν, щеголять. И все, что есть худшего и лучшего в современном костюме и обычаях жен­щин, перешло к нам в наследие от древних гетер, римских публичных женщин. Так, начиная с тех искусственных средств, которыми дамы пользуются для восполнения того, чем их обидела природа8, у вышеупомянутых кокеток ши­роко практиковались уже корсеты9, фальшивые зубы10, окрашивание волос в различные цвета11, шиньоны12, раз­нообразные прически13, depilatio pubis14, употребление ду­хов, румян, белил, мушек на лице, подкрашивание бровей, подводка глаз и прочее и прочее.

Не отставали от женщин и мужчины. Тип щеголя, вы­смеянный еще Марциалом, нисколько не видоизменился и в XX веке. И в прежнее время, до Рождества Христова, так же тщательно выскабливали бороду, как и теперь15.

Понятно после этого, как должна относиться ко всему этому Церковь.

Против безнравственности моды выступали даже такие покладистые люди, как профессор Р. Косман. «Прозрачные ткани, умышленная гладкость плотно прилегающего пла­тья на особенно сильно выдающихся частях тела, приспо­собление одежды таким образом, что кажется, будто она вот-вот свалится с обнаженных плеч, и разные другие по­добные же средства придумываются женщинами, которые ставят свою гордость в возбуждении половой похоти...»16.

«Фишер в своей "Эстетике"17, с точки зрения художе­ственности, не находит слов, чтобы изобразить достаточ­но все безобразие наших модных одежд, переделанных из грубых готфских. Самую парадную нашу одежду — фрак — он представляет самою смешною и безобразнейшею из всех мыслимых одежд: без нужды и без цели урезанный спереди, он имеет хвост позади, и этот хвост назначен для прозаического кармана, который в средние века гораздо изящнее носили как особую привеску, на красивом ремеш­ке или цепочке; кривая линия хвоста или разреза, идущая по бедрам, безобразным манером перерезывает органичес­кую форму тела... Немного лучший отзыв заслуживают у него и другие принадлежности нынешнего европейского костюма. По его словам, форма, данная модой нашей одеж­де, такая урезанная, "жалкая, голодная, холодная и непри­глядная, что самый последний нищий из народа может чувствовать побуждение подать пфеннинг, или копейку, самому богатому из нас для сооружения более приличного костюма..."»

И после всего этого, какая красота и целомудрие в ду­ховном платье монашества!

О роскоши и сребролюбии

Учитель Церкви II века Климент Александрийский пишет18:

«Употребление серебряных и золотых со вставленными в них драгоценными камнями кубков бесполезно и пред­ставляет собою оптический обман... Пропадите, следова­тельно, все вы, Терикловы бокалы и Антигоновские, и канфары, и вы, лавронии, и вы, лепасты, и все другие, ты­сячу иных форм имеющие, и вы, холодильные сосуды, и вы, для вина ковши разливные. Золото и серебро, состоит ли оно имуществом частным или общественным, вовсе не составляет собственности завидной, если они излишни; приобретение их сопряжено с оскудением средств, сбереже­ние их требует забот, в ежедневном обиходе они не необхо­димы. И суетную склонность к шлифованным стеклянным сосудам, кои от искусной обработки становятся еще более хрупкими, художественность которых при питье из них лишь страх внушает вам, в своей благоупорядоченной жиз­ни должны мы ограничить. Серебряные же стулья, чаши, уксусницы, тарелки и блюдечки, вообще золотая и серебря­ная столовая посуда, а также сосуды, назначение которых стыжусь я и назвать... равно как столики о трех ножках для безделушек, сработанные из слоновой кости, кресла, имеющие серебряные ножки с инкрустацией из слоновой кости, ларцы с крышкой, которая обложена работой из золота и черепахи, пурпурные одеяла и <одеяла> других дра­гоценных цветов, все эти отменности, свидетельствующие лишь о высокомерной роскоши и составляющие предмет сластолюбивой и тупой зависти, из употребления нами должны быть изгнаны; они того не стоят, чтобы из-за обла­дания ими хлопотать (да и некогда об этом нам заботиться), потому что время коротко, как говорит апостол (1 Кор. 7, 29)... Посему Писание особенно прекрасно говорит в одном месте: Где князья народов и владевшие зверями земными, за­бавлявшиеся птицами небесными и собиравшие серебро и зо­лото, на которые надеются люди и стяжаниям которых нет конца? Где те, которые занимались серебряными изде­лиями и которых изделиям нет числа? Они исчезли и сошли в ад (Варух. 3,16-19). Так карается высокомерная гордость... В вещах, в которых необходима мера, не должно быть ника­кой роскоши. Прошу тебя, скажи мне: столовый нож не бу­дет резать что ли, если рукоятка его не будет обложена сере­бряными иглами и оправлена в слоновую кость? Между тем, идет на приготовление вещей режущих индийское же­лезо, как если бы дело шло о вызове противника. Как? Если умывальник будет сделан из глины, то он тогда не примет что ли отмытой с рук грязи и ножной таз с ног? Не в состо­янии что ли будет стол на себе держать грошевой булки, ес­ли ножки его не будут выложены слоновой костью? Светец вокруг себя света не будет распространять что ли, если он будет произведением горшечника, а не золотых дел масте­ра? Я очень хорошо знаю, что и весьма скромное ложе не служит причиной более дурного сна, чем кровать из слоно­вой кости. И далее: только из нечестивой роскоши, этой ма­тери всех зол, грубым косматым покрывалом по причине его дешевизны пренебрегают, хотя оно совершенно удобно может служить и ложем, так что не будет нужды при этом ни в пурпуровых, ни в финикийских покрывалах. Что это за мечтательство, что за воображаемое чувство красоты! На­блюдайте! Господь ел из обыкновенного блюда и повелел Своим ученикам возлечь на земле на траве; их ноги Он омыл, подпоясавшись льняным полотенцем (Ин. 13, 4). Бог и Господь вселенной, Он смиренно, без серебряного умы­вальника сошел с неба; у самарянки, черпавшей из колодца глиняным сосудом, просил Он пить; и не из царского золо­та утолял Он жажду, но учил делать это легкими способами. Мерилом поставлял Он потребность, а не равнодушие к добру и к лучшему... Вообще пища, одежда, домашняя утварь, короче, все в дому должно быть согласовано с законом хри­стианской жизни, иметь отношение к лицу, возрасту, при­званию и времени. Служителям Единого Бога идет к лицу, если и имущество, и вся домашняя их утварь носят на себе печать исключительно нравственной жизни и если каждый отдельный человек во всем вообще обнаруживает дышащий единством порядок жизни, соответствующий и сообразный с никого не различающею верою, этим одноформенным нравственным законом. Что не тяжело приобрести, то с лег­ким сердцем и употребляется, то беречь легко, расставаться с тем легко; этого рода полезное есть лучшее; дешевое, сле­довательно, лучше, чем дорогое. Вообще богатство, дурно управляемое, есть целая укрепленная гора греха и злодея­ния. Многие на него зарившиеся не могли войти в Царство Небесное (Мф. 19, 23, 24); до болезненности страстно доби­ваясь вещей этого мира, они потонули в своих порочных по­желаниях. К спасению же стремящиеся тотчас же должны освоиться с мыслью, что всякое имущество существует лишь ради употребления его и что удовлетворению потреб­ности служит только то, что приобретается малым. Безум­цы те, которые в своей ненасытимости сокровищами услаж­даются. Кто золото собирает, говорится, тот собирает в прорванный невод (Агг. 1, 6)... Лучшее богатство есть не иметь никаких пожеланий, и истинной гордостью должна быть эта, чтобы богатством не чваниться, а им пренебрегать. Позорно гордиться домашней утварью; не следует хлопо­тать о приобретении вещей, которые всякий, кому угодно, может купить на рынке».

Еще сказал19: «Не должно составлять необходимости для нас также и употребление духов. Оно со стезей правых может уклонять на путь вожделения и легкомыслия, осо­бенно по соседству с ночью... Бесчисленны сорта этих ду­хов. Есть бренфийные духи*, есть Мегалловские**, есть духи царские***, духи Плангоновские****, есть египетские

*Название получили по одному приятно пахнущему цветку из Лидии. <3десь и далее примечания Н. Корсунского.>

**По имени изобретателя.

***Употреблялись и были любимы особенно в придворном кру­гу в Парфии.

****Плангон из Элиды — изобретатель их.

псагда*. (* И слово наравне с духами египетское) Симонид не затрудняется о них и ямбами расска­зывать:

Маслами я себя опрыснул и духами Ибаккаром**.(**Особый заграничный сорт духов.)

И если пришел продавец, то берут у него и из лилий до­бытые благовония, и из ципра цветка духи, масло и помаду; в славе у них нардовое миро и розовое и иные, употребляе­мые женщинами то в жидком виде, то в сухом, то в форме капель для опрыскивания, то в форме порошка для окури­вания. Вседневно изобретается в этой сфере нечто новое в удовлетворение ненасытимой этой страсти окружать себя бесконечным разнообразием благоуханий. Вследствие пи­тания страсти к прекрасному в сфере запахов, страсти в своем развитии однако же вовсе не прекрасной, люди, ей служащие, поражают обоняние других распространяемым от себя благоуханием. Женщины же окуривают и опрыски­вают свои одежды, постели, душат в комнатах; среди этой ароматической атмосферы даже ночные горшки чуть-чуть не пропитываются с необходимостью теми же благовония­ми. Поэтому, мне кажется, хорошо те делают, которые в гневе на разрушающих такою роскошью и этой страстью к духам мужественность чувства приготовителей сих благо­воний и торговцев ими, а также и подкрашивателей шерсти из хорошо упорядоченного общества изгоняют. Это не в порядке вещей, чтобы по городу, где живет чистота образа мыслей и поведения, ходила испорченность нравов, обна­руживающаяся в подкрашивании одежд и в употреблении помад и духов. Наши мужчины должны благоухать не по­мадами и не духами, а добродетелью. Женщина же должна благоухать Христом, этим миром истинно царским, а не за­пах помад и духов от себя издавать; постоянно она должна быть умащена ароматическим миром скромности, нахо­дить свою радость в мире священном, во Святом Духе. Это благоуханное миро Господь дарует людям, исполняющим Его заповеди, составляя оное из ароматов небесных. Этим миром Господь и Сам помазан, как возвещает о Нем Давид: Посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих. Все одежды Твои — как смирна и алой и кассия (Пс. 44, 8-9). Впрочем, мы не питаем, подобно коршунам и навозным жукам (говорят, что последние околе­вают, если их помазать розовым маслом), к благовониям отвращения. Некоторыми из этих благовоний, у мужчин головы не отуманивающими, женщины могут пользовать­ся... Довольно и простого масла, чтобы поверхность кожи умащать, чтобы некоторые неблаговонные испарения тела заглушать, в случае если кто для достижения и таких це­лей пожелал бы пользоваться маслом; более же обильное пользование благовониями есть возбуждающее чувствен­ные пожелания увлечение уже легкомыслием. Человека, неспособного к самообладанию, все манит: и еда, и постель, и разговор, и предносимое зрением и слухом, и всходящее на челюсти, и ноздрями обоняемое. Как быков увлекает кольцо и веревка, так невоздержного духи и помады... Но так как сладострастию, не связанному ни с какой жизненной потребностью, подлежащей действительному удовлетворе­нию, не отводим мы места в своей жизни, то расстанемся и с парфюмерией и будем и в этой сфере держаться лишь необ­ходимого... Нужно благовонными маслами пользоваться лишь как лекарствами и средствами, способствующими освежению ослабевших сил, например против обмороков, недомогания».

Еще сказал20: «Удивляться темноцветным и бледно-зе­леным камням или пузырькам океанской пены (жемчужи­нам, перлам) или иным земным высевкам*(* Также и Тертуллиан, чтоб показать свое презрение к драгоцен­ным камням, называет их крошками земли (Tertullian. De cultu feminarum. 1, 6))

представляет из себя нечто детское. Питать склонность к прозрачным ка­мешкам, к странного цвета одеждам и разноцветному стек­лу свойственно людям глупым, в то одевающимся, что в глаза бьет. По этой же причине дети, завидев огонь, тянут­ся к нему: его блеск приманивает их и в своей неопытности не обращают они внимания на опасность прикосновения к нему. Подобное нечто для глупых из женщин представля­ют из себя драгоценные камни, на нитки нанизанные или же в цепи составленные: аметист, опал, яспис и топаз, по­том милетский смарагд, драгоценнейший из всех товаров.

Но драгоценному жемчугу особенно посчастливилось; он нашел особенно легкий доступ себе в уборные женщин.

Он образуется в устричной ракушке, имеющей сходство с пинной*(* Особый род раковин.)

 величиной он будет с большой рыбий глаз; и околдованные столь жалкой ракушкой женщины не сты­дятся столь страстно добиваться ее, между тем как они могли бы украшать себя драгоценнейшим священным камнем, Божественным Логосом, Который в некоторых местах Писания (Мф. 13, 46) и называется жемчужиной. Это блистающий столь ясным светом Иисус, назирающее сие Око воплощенное; это лучи от Себя испускающий Ло­гос, плоть нашу чрез возрождение ее водою соделавший драгоценною... Неразумные же жены... алчут и жаждут драгоценных камней и в защиту себя высказывают такого рода странные положения: "Почему же нам не употреблять того, что создано Богом?" Или: "У меня есть они; почему же я не должна себе доставлять удовольствие ими?" Или: "Для кого же они и существуют, как не для нас?" Это голо­са, совершенно не обращающие внимания на волю Божию. Ближайшим образом Бог оставил открытыми вещи, необхо­димые для всех, какова вода и воздух**(**  Ср.: Tertullian. De corona militis. VIII.) А что не необходи­мо, то сокрыл Он в воде и в земле... Вы же добиваетесь того, что вовсе не необходимо. Смотри, вот все небо открыто и вы не ищете Бога; золото же, сокрытое в земле, и драгоценные камни у нас копают в горных рудниках осужденные на смерть преступники***(***  Смертная казнь у римлян, как и у нас теперь, заменялась ча­сто пожизненной каторгой.). Вопреки Писанию вы действуете. Оно ясно взывает: Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам (Мф. 6, 33). И хотя все нам даровано и все дозволено****, (**** См. также: Тертуллиан. О женских украшениях. Гл. 10 <Творения. Ч. 2. СПб., 1849>; Киприан Карфагенский. Книга об одежде девственниц <Творения. Ч. 2. Киев, 1891. С. 127>.) говорит апостол, но не все полезно (1 Кор. 10, 23)... Знаю, что Бог дал нам пра­во наслаждаться, но только в пределах необходимого, и по Его воле наслаждение должно быть общим. Это не в поряд­ке вещей, чтобы один в изобилии жил, тогда как многие тер­пят нужду. Как много славнее быть благодетелем многих, нежели в великолепном дому жить! Куда умнее свое иму­щество на людей издерживать, чем на золото и драгоценные камни! Как много полезнее украшать себя друзьями, чем бездушными, хотя и ценными, вещами! Кому расширенное поместье принесет столько пользы, сколько расточение благодеяний!

В заключение должны мы еще и то возражение откло­нить: "Кто же будет наслаждаться богатством, если все бед­ность выберут?" Люди, отвечаю я, делающие употребление из богатства бесстрастно и без различия. И если нельзя до­стичь того, чтобы все благоговели пред мудрой умереннос­тью, то должно, по крайней мере, к тому стремиться, чтобы это происходило согласно с потребностями и чтобы отказы­вались от излишества. Вообще, к такого рода пустякам, как женские наряды, следует пренебрежительно относиться, подобно тому как вообще и всем миром мы пренебрегаем. Жена должна внутри украшенною быть, и женская красота должна изнутри обнаруживаться (Рим. 7, 22; Еф. 3, 16)... Потому только добродетельный есть "человек" поистине "прекрасный и добрый", и в качестве единственно пре­красного должно быть признаваемо лишь доброе; лишь добродетель своей красотой проливает свет и на тело; она, цветок, собою украшает его; она обнаруживает очарова­тельность умеренности, потому что добрые нравы, как луч света, освещают собою и форму. Красота каждого расте­ния и каждого животного заключается в свойственных им преимуществах; человека же преимущество состоит в справедливости, умеренности, возвышенности чувств, бо­гобоязненности. Прекрасен, следовательно, праведный, умеренный, вообще человек добрый, а не богатый.

Даже солдаты ныне желают уже золотые украшения носить; неизвестны им слова поэта:

Он и в битвы ходил, изукрашенный златом,

как глупая девочка*.

(*Илиада, 2, 872.)

Но страсть к нарядам, не заботящаяся о добродетели, за­нимающаяся только телом и обращающая чувство красоты на ничтожные вещи, совершенно должна быть изгнана из нашего общества. Предъявляя притязания на украшение тела тем, что к его существу не относится, она порождает собою лживость и развивает обманность характера. Не не­что честное, простое, истинно детское она представляет собой, нет, а высокомерие, чувственность, надутость. Жены по-темняют истинную красоту, когда они накладывают на нее тень золотых украшений. Они сами не знают, что делают с собой, сами себя сковывая тысячью золотых цепей... Или разве эти колье не представляют из себя ошейников, и на грудь ниспадающие цепи разве не заменяют собою оков?..

И как змей Еву обольстил, так золотые украшения обо­льщают ту и другую из женщин; и здесь образ змия играет роль приманки; в восхищении совещаясь относительно на­рядов, покупают они украшения с фигурами мурен и змей. Комик Никострат перечисляет множество их: цепи, ожере­лья, перстни, браслеты, змеевидные брошки, серьги. Много порицает женщин за все эти украшения Аристофан, пере­числяя их в своей комедии "Фесмофориянки"*(*Более правильное название: «Женщины на празднестве Фесмофорий». — Прим, составителя.) Приведу самые слова сего комика, которыми он открыто порицает неприличную надутость вашего высокомерия. Вот, по не­му, ваши наряды и к ним принадлежности:

Шляпки, галстучки, душистое мыло, ножички и ноженки, пемза, подгрудник, турнюр, спинные накидки, белила, румяны и другие краски, ожерелья, инструмент для подведения глаз, платья из дорогих мягких материй, на голову плетения, пояс, тонкая верхняя одежда, с пунцовою каймою, верхняя (одежда) претекста, прозрачная одежда, сорочка, юбка, кофточка. Да, важнейшего-то я и не сказал. Что еще такое? Двойные золотые серьги, жемчуг, ушные подвески, розовое платье, жемчужный головной убор, в котором жемчуг играет ягод виноградных роль, шпильки, ленты, на шею бусы, бубенчики на ноги, погремушки, цепочки, перстни с печатьми и изображением фигур различных, неразъемные цепочки, кольца, пудра, стекляшки, увясла головные, олисбы, сердолики, веера, змеевидные запястья.

Мне утомительно и противно и перечислять такое мно­жество украшающих вещей. Дивно мне, что наши жены не изнемогают под такою тяжестью. О, к чему эта погоня за

пустым! О, суетное хвастовство! По примеру непотребных женщин наши жены осыпают себя драгоценностями для своего собственного стыда; при недостатке чувства прили­чия они гоняются вместо даров Божиих за фальшивою мо­нетой и подражают в украшении себя искусству злого духа. Но богача, который собирал в амбары и говорил себе: Ты имеешь много благ; их сложено у тебя на многие годы; ешь, пей и веселись, Господь ясно назвал безумцем: В эту ночь возьмут душу твою у тебя и что ты собрал кому доста­нется? (Лк. 12, 19-20)... Питомцы Христа должны укра­шать себя не золотом, а Логосом; лишь Он один составляет истинное золото... Вашими ожерельями и цепями должны быть стыдливость и умеренность... Уши жен не должны противоестественно быть прокалываемы для ношения в них колечек и серег: несправедливо вопреки воле Божией причинять насилие природе. Нет для ушей лучшего укра­шения, как катехизис истины, проникающий в душу есте­ственным путем слуха».

Об одежде и обуви

Климент Александрийский21 пишет:

«Восхищаюсь я древней республикой Лакедемонской и удивляюсь ей. Здесь разноцветные платья и золотые ук­рашения позволялось носить лишь гетерам, женщинам же безупречным и приличным наряжаться и искусствен­ным образом прихорашиваться было запрещено. Только женщинам дурного поведения позволялось ходить разо­детыми и пускать другим пыль в глаза разукрашенностью... Люди, занятые нарядами, преследуют в сем лишь мечтательный образ прекрасного, а не самую красоту, и как новые идолослужители, лишь прикрывающиеся пре­красно звучащим именем, должны быть изгоняемы из на­шего общества, потому что в своей лживой мечтательно­сти они грезят о природе прекрасного неразумно; их жизнь есть глубокий сон неведения. Мы же из сего сна проснувшись и стараясь об украшении себя истинною красотою, должны (чтобы заснуть нам при конце сей жизни сном мирным) этому миру, услаждающемуся лишь мирскими прикрасами, сказать уже теперь "про­сти". Я утверждаю, что в одежде мы нуждаемся не для другой какой цели, как для прикрытия тела, для защиты его от холода и жара, чтобы докучливая изменчивость при­роды нам не причиняла вреда. Но если такова цель одежды, то к чему из особенных материалов одежды у мужчин и из особенных у женщин? Не одна ли и та же потребности при­крытия тела обща и тем и другим, подобно как потребность еды и питья? Но одинаковой потребностью обусловливает­ся и одинаковый образ удовлетворения... Но если женский пол вследствие своей слабости гораздо большего желает, то причина сего в той же дурной воспитанности, вследствие которой и мужчины, вырастая в наихудшем образе жизни, часто женственнее жен становятся; значит, не следует и же­нам потакать в этом деле. Если в чем желания их и следует принимать в соображение, то только разве в позволении носить им одежды из материалов сравнительно более мяг­ких, но и то с тем условием, чтобы чрезвычайно тонкие ма­терии, сработанные высшей глупостью чрезмерно хитро и трудолюбиво, и любопытные на тканях узоры и искусные складки с них были как можно радикальнее устранены; ши­тью золотом, опушкам из индийских зверьков и заботливо вырабатываемому червячками шелку мы должны сказать "прости"... Употребление столь необычной и при этом столь прозрачной материи выдает собою лишь не очень твердый образ расположений, сказывающийся в легком прикрытии частей тела, обнаружения которых должно бы стыдиться. Столь мягкая одежда вовсе не представляет со­бою никакого прикрытия; скрывать формы, какие имеет нагое тело, она вовсе не может. Такая одежда, плотно при­легая к телу, огибает собою формы его, отпечатлевает на се­бе вид тела, с ним как бы срастаясь; формы женского тела она выдает столь пластично, что линии тела бывают види­мы, хотя оно и не обнажено и наготы его хотя не видать. Оставлено должно быть нами ношение такого рода одежд, а также крашеных. Для людей, которые невинны и в душе правы, пристойнее одежды белые и простые... Одетыми в такие одежды видел души Господень тайновидец: Я увидел души исповедников под жертвенником, и даны были каждо­му из них белые одежды (Откр. 6,9,11). А если кто хочет но­сить одежды и иных цветов, то носи, по крайней мере, не изменяя естественного их цвета. Тем более должно быть оставлено употребление цветных одежд, расшитых разны­ми финтифлюшками вакхического культа и культа мисте­рий... Средством для увеселения глаза служат такие одежды, а не средством для защиты тела... Оттого и Писание*(*У Климента Александрийского: «Педагог». — Прим, составителя.) напоминает внятно: Не хвались облекшись в твои одежды и не всякой славой хвастайся (Сирах. 11, 4). И в Евангелии, осмеивая разодетых в богатые одежды, говорит Христос: Вот сидят на тронах земли одевающиеся в великолепные одежды и в роскоши живущие (Лк. 7, 25). Тронами называет Он палаты земных Царей, местопребывание земных распо­ложений, где господствуют воображаемая красота, погоня за пустыми почестями, лесть и ложь. К небесному же при­дворному штату относящиеся, к свите Царя вселенной, на­блюдают за чистотой платья душевного, то есть и за чисто­той телесною, свое тело освящая и таким образом облекаясь в одежду бессмертия... Обнаруживают тупость чувства кра­соты и нечувствительность к более тонким приличиям те, которые в изумление приходят при виде богато расшитых длинных и широких с многочисленными складками плать­ев из материй чрезвычайно тонких и легких... Поистине стыжусь, думая о том, сколько денег тратится на прикрытие стыда... Блаженный Иоанн (Предтеча) и об овечьей шерсти, отзывающей роскошью, ничего знать не хотел, а выбрал для себя верблюжьи волосы и во власяницу из них одевался, бу­дучи представителем простого образа жизни... Илия носил прикрытие из овечьей шкуры, придерживая его около чресл волосяным поясом. Другой же пророк, Исайя, ходил вовсе нагим и без обуви... Высота души и величие обнаруживают­ся всего яснее, если тело не будет прикрываемо разными на­рядами и украшениями. А ношение одежд, волочащихся по земле, спускающихся даже до пят, представляет собою верх высокомерия и гордости. Такой одеждой как бы метлой ка­кой заметается и пыль с поверхности почвы... Конечно, бы­ло бы не в порядке вещей, если бы кто стал носить платье, только до колен достающее, как у спартанских девиц** (** По закону Ликурга, гимнастикой должны были заниматься не только юноши, но и девушки. В целях большей свободы дви­жений на палестре последние носили туники только до колен.) У женщины ни одна из частей тела не должна оставаться об­наженной. Особенно прилично будет привести здесь тон­кий разговор между одним мужчиной и женщиной***: (*** Женщина эта была Феано, пифагореянка, по другим — жена самого Пифагора (Stromata. IV, 522; Plutarch. Praecept. conv))

— Прекрасный локоть!..

— Да, но не для глаз публики он назначен.

— Прекрасно развитая ножка!..

— Но собственность моего мужа.

— Красивое лицо!..

— Но только для моего супруга.

Но я не одобряю, когда честные женщины дают повод мужчинам расточать им подобного рода комплименты, ко­торыми мужчины если и не обесславить их хотят, то по крайней мере лестью подкупить... Телесная красота их не должна быть для мужчин предметом охоты... Как Божество лучше храма, душа — тела, так и тело должно быть для нас ценнее одежды. А ныне все наоборот. Если которая-либо из женщин захотела бы свое тело продавать, то за него никто не дал бы и тысячи аттических драхм, а себе платья они по­купают такие, что одно у них стоит до десяти тысяч аттиче­ских талантов, чем доказывают ясно, что лично-то они ни на что не годны и дешевле тканей, из коих сшиты их одеж­ды. К чему эта погоня, следовательно, за редким, дорогим и предпочтение его обыкновенному, дешевле стоющему и легче доставаемому? Не то ли это значит, что с истинно прекрасным и действительно добрым незнакомы вы? Преследование реальной действительности вы оставляете, что­бы озабочиваться вместо того внешностью, уподобляясь тем безумцам, которые белое за черное считают».

Еще сказал22: «Подобным же образом тщеславные жен­щины и в обуви обнаруживают свою крайнюю глупость. Поистине постыдно украшать сандалии золотыми цвета­ми... Равнодушно посему будем относиться к художествен­но сработанным сандалиям, к аттическим и сикионским башмакам, к персидским и этрусским сапожкам... Ничего лишнего не носил Господь на ногах, Он, Собою представ­лявший первообраз истинной добродетели и умеренности».

Еще пишет23: «Будем беречься, чтобы смешно не оде­ваться, так как на праздничных процессиях часто можно видеть людей в удовлетворение наружных приличий приглаженных, примазанных, раздушенных и изумительно разряженных, внутренне же бедных... Посему говорит Господь: Продай что имеешь, раздай бедным и приходи и следуй за Мной (Мф. 19, 21; Мк. 10,21; Лк. 18, 22). Следуй за Господом, освободившись от суетности, от блеска ско­ропреходящего. Истинная твоя, твоя славная, неотъемлемая собственность, это — вера в Бога, исповедание Мужа скорбей (Ис. 53, 3), благотворительное человеколюбие». Еще сказал: «Не к принадлежностям жены, но к принадлеж­ностям гетеры относятся бесстыдные хлопоты о различных прикрасах. Заботливость о домохозяйстве совместно с му­жьями таких женщин занимает мало. Они опоражнивают денежный кошелек мужа и все материальные средства его издерживают на свои прихоти, лишь бы казаться красивыми и иметь возможно большее количество поклонников своей красоты. По целым дням просиживают они за своим туалетным столиком... Днем они в уборных скрываются, хи­троумно подкрашивая, холя и наряжая плоть свою, вечером же эта фальшивая красота как бы из темных нор каких вы­ползает на свет ламп, ища вашего расположения. Пьяное состояние мужчин и тусклость света содействуют чарам наводной их красоты... Несчастные эти женщины, они и не замечают, что наводя на себя фальшивую красоту чуже­родными материалами, чрез то губят свою красоту естест­венную... А по смерти они отдадут отчет Творцу за нарушение благоговения к Нему, как если бы Он одарил их не тою красотою, какой они заслуживали*...(*Тертуллиан (De mulieribus fucatis) говорил то же: «Не угодно Богу употребительное у них искусство: на себе самих облича­ют и укоряют Творца вселенной, ибо порицают Его, когда по­правляют, когда нечто присоединяют»)  Они не знают ника­ких границ своей жадности и впадают в бесстыдство. Везде им нужно быть: и в театре, и в процессиях, и на гуляньях; они совершают прогулки в храмы и останавливаются на площадях, чтобы здесь все их видели. Затем они и рядятся, что другим желают нравиться, блистая, впрочем, лишь сво­им лицом, а не сердцем. Как бежавших рабов обличает клеймо, так женщину легкого поведения разноцветные платья**. (** Еще по закону Солона предписывалось τας εταιρας ανθινα φορειν (Artemidorus, II, 3). Диодор Сицилийский подобное же поста­новление приписывает Селевку, законодателю локрян, а Плу­тарх (см.: Athenaeus. Deipnosophistas, XII) сиракузянам. Из цветов женщины порока любили особенно пунцовый, красный.)

 Но хотя и в ярко-красный пурпур одеваешься и золотыми украшениями себя убираешь, хотя ты свои глаза красками подводишь, твоя красота суетна, говорит Гос­подь у пророка Иеремии (Иер. 4, 30).

Волосные сетки, и именно различных сортов, замысловатое заплетание волос и прочее на тысячу манер зави­вание локонов и дорогой аппарат зеркал, пред которыми они наводят свою красоту, чтобы ловить безрассудных ребяческих почитателей своего появления: все это при­надлежности жен, потерявших всякий стыд, которых можно называть гетерами, потому что они из своих лиц маски делают. Нам же заповедует Логос не к видимому, но к невидимому стремиться, потому что видимое непосто­янно, а невидимое вечно (2 Кор. 4, 18)».

Еще сказал24·: «И до того испорченность нравов дохо­дит, что не только женщин сокрушает суетная забота о ко­кетстве и модничанье, но и между мужчинами эта болезнь неистовствует. Да, болезнь — потому что кто от этой склон­ности к показному и рассчитывающему па обольщение других выхорашиванью себя несвободен, тот болен. Уха­живая старательно за своим телом и достигая выхоленности его, становятся такие мужчины женоподобными, застав­ляют себе подстригать волосы на тот манер, как носят их кокетки, мажутся благовонными помадами, натираются благовонными маслами, душатся духами. Что сказать при виде таких мужчин? Физиогномик уже по наружному их виду определит, что это за люди. Это преступные заискиватели у чужих жен преступной склонности... безбородые, страх в себе питающие к сему цвету мужественности, голо­вные волосы даже и причесывающие-то прямо на манер женщин... В наших городах множество народу занято... бри­тьем... этих мужчин. Ужели же не пошло это — мужчиной быть и заставлять сводить волосы с своего тела и на него вместо того лоск наводить?.. Уроды, крася себе волосы и подмолаживая себя, живут мечтою, что для них, как для змей, возможно старую кожу с головы скинуть. Волосы они и действительно себе хитро подцвечивают, но морщин с лица свести все-таки не могут; а также и смерти они не из­бегнут, прикрывая искусством старость. Между тем, в об­разе старца нет ничего ужасного, решительно ничего, и усилия прикрывать зрелый свой возраст совершенно на­прасны. Чем ближе кто подходит к границам своей жизни, тем поистине тот становится лишь достопочтеннее, потому что в высшем возрасте человек только Бога одного имеет старше себя. Бог состоит ведь вечным Старцем, пророк называет Его Ветхим деньми (Дан. 7, 9)... Если же какой мужчина оказывается очень занятым своими волосами, постоянно причесывает их, подстригает перед зеркалом, поправляет их, подбирает и выщипывает, себе лицо лоснит, то не бабеней ли он становится? И подлинно, нужно раздеть такого донага, чтобы не счесть за женщину*.(* В древности вечерняя одежда мужчин и женщин была почти одинакова.)

...Нечиста эта страсть собой рисоваться и собой прель­щать; она-то, собственно, и состоит седалищем непотребст­ва. Бог восхотел, чтобы женщина имела кожу гладкую и чтобы только голова ее украшена была самородным и рос­кошным этим нарядом волос; мужчину же Творец бородой украсил и сообщил ему вид мужественный... И эти волосы, дарованные мужчине, Творец ставит столь высоко, что на­равне с разумом указывает в них преимущество мужа; и Сам, будучи достоудивителен в своем величии, представи­тельность вида мужчины украсил Он в высшем его возрас­те достопочтенною сединою. Разум, добрые расположения, становясь от глубины как бы седыми, зреют лишь со време­нем и постепенно; и предносясь видимо в образе седины, являют они в советах старости вескую многоопытность, представляющую собой достолюбезный цвет почтенного разумения, даруемого верой. Характерная принадлежность мужчины — борода, обнаруживающая в нем мужа древнее Евы, и состоит символом природы более сильной... Но и все волосы вашей главы изочтены, — говорит Господь (Мф. 10, 3); значит, и волосы подбородка, и волосы всего тела. Итак, исчисленные Богом волосы сводить, вопреки Его воле, не следует... Если Бог в избранных по Его предопределению на­перед признал подобных образу Своего Сына, ради которых, собственно, по Апостолу, Он и указал Сыну быть перво­родным между многими братиями (Рим. 8, 28-29), то не не­честивцы ли те, кои телесный подобный отобраз Божий растлевают? Если мужчина желает быть прекрасным, то должен он развивать прекраснейшее в человеке, разум; этот должно изо дня в день украшать все достойнее и оче­виднее. И не волосы должно исторгать у себя, а пожела­ния... Непозволительно, следовательно, бороду брить это самой природой данное убранство, истинное украшение».

Еще сказал25: «Впрочем, эту строгость должно немного ограничить. Женам, живущим в достаточной брачной об­становке, иногда можно и снисхождение оказывать и поз­волять наряжаться с целью мужу нравиться. Но пределом их желаний при сем должно оставаться именно желание только своему мужу нравиться. С личным же моим вкусом несогласно, когда женщины хлопочут много об украшении своего тела; лучше пусть они очаровывают своих мужей искренней любовью, этим действительнейшим и столь ес­тественным волшебным средством. Однако же, так как многие мужья о своей душе мало заботятся, то задача женщин, если они желают быть честными их женами, не­разумные страсти и пожелания своих мужей укрощать, их постепенно к простоте обращать, к несложным потребно­стям и умеренности приучать. Значение жизни состоит ведь не в обладании грубыми материальными благами, а в очищении себя от излишнего. Подобно подрезыванию ма­ховых крыльных перьев должно подрезывать, следова­тельно, и затеи жен, отзывающие роскошью; они достав­ляют им удовольствие преходящее и радость суетную, а между тем, увлекаясь и занятые ими, они часто из клетки брака улетают. Поэтому жены, хотя и могут в известное время наряжаться, но должно при этом оставаться в гра­ницах, руководясь чувством приличия, чтобы от истины чрез спесь не уклониться. Но надлежит также, чтобы и мужья своим женам доверяли и все домохозяйство им предоставляли, потому что они именно для этой цели и даны им, чтобы быть в сем деле помощницами».

Еще сказал26: «А если кто бороду подстригает, то не следует, по крайней мере, совершенно ее до гладкости со­стригать; мужчине сообщается этим вид отвратительный, и состриганье бороды даже до кожи напоминает собой выщипыванье и выглаживание. Псалмопевец говорит: Как драгоценный елей... стекающий на бороду, бороду Ааронову (Пс. 132, 2). Чрез повторение слова борода радостно воспе­вает он украшенное бородою лицо, блистающее елеем радо­сти Господней... А усы должно подрезывать, чтобы при еде они не пачкались, но не следует их все остригать, — это бы­ло бы некрасиво, — а только немного ножницами. Бороду же, которая никоим образом не может беспокоить, должно без малого цельною оставлять; она сообщает лицу достопочтенность и некоторого рода отеческую авторитетность».

Еще сказал27: «Для жен достаточно волосы слегка при­чесывать и косу на затылке какой-нибудь простой и деше-вой булавкой сдерживать; и при простой прическе длинные волосы для жены разумной служат истинным украшением.

Завиваньем же волос в букли на манер, как это делается у гетер, и распусканьем их по плечам локонами и косичками лицо бывает обезображено... Из страха прическу испортить такие женщины до своей головы дотронуться не смеют... Накладывание же чужих волос на голову совершенно должно быть оставлено; украшать свою голову волосами другого, накладывать на нее мертвые косы поистине нечес­тиво; потому что на кого же пресвитер тогда возложит ру­ку, кого благословит он? Не украшенную жену, а чужие во­лосы и из-за них другую голову».

«Одежда не есть случайное, произвольное, не имеющее никакого значения облачение человека, — говорит уже со­временный автор. — Она связана с внутреннею жизнью че­ловека или народа. Ее характер определяется не одними климатическими условиями, но вместе с тем и еще более тем духом, которым живет тот или другой человек или на­род... Изменение ее человеком или народом свидетельству­ет об изменении начал их внутренней жизни и является следствием того изменения и, с другой стороны, ведет к из­менению внутреннего строя жизни. Недаром реформаторы, подобные Петру Великому, замышляя обновление народ­ной жизни и привитие к ней новых чуждых начал, между другими средствами к тому считали нужным делать особые узаконения касательно изменения одежды и привычного убранства, употребляемого в народе, и даже с изменения ко­стюма начинали проведение в жизнь своих реформаторских планов. Их инстинкт или государственный ум подсказывал им, что разрушение привычной привязанности в народе к своей одежде и к наследованному от дедов убранству внеш­него вида непременно поведет к разрушению старых начал жизни и к изменению ее строя, и они не обманывались в своих надеждах и расчетах. Гонение Петра Великого на бо­роды и навязывание русским его подданным европейского костюма нельзя считать капризом гения, не имеющим для себя оснований. Недаром и люди, дорожащие внутренними основами жизни, не поддавались охотно воле реформато­ров, нападавших на стародавнюю одежду, и готовы были скорее платить штрафы и терпеть гонения, чем расстаться с тем, с чем свыклись они, как с своею душою: им чуялось, и не совсем без основания, что душу их хотят выворачивать, когда заставляют изменять их внешнее облачение, служащее дополнением и выражением их нравственной личности»28.

 

§ 6. Аскетическая физиология тела. (Телесные отделения. Пот. Слезы. Истечения. Пищевые отделения. Слюна. Так называемое (в медицине) пуэрперальное состояние: менструации, нормальные роды, послеродовой период, выкидыш, кормление грудью.)

 

Если вообще все внешнее имеет большое значение для духовной жизни человека,1 то даже малому ребенку должно быть по­нятно или, вернее, известно, что выше­указанные в заголовке стороны нашего телесного существования должны иметь значение еще большее, чем всякие другие. Ведь если мир погибает от похоти (1 Ин. 2, 16), то понятно, что те русла, по кото­рым она изливается в мир, подвергаются ее влиянию сильнее всего, и понятно от­сюда, что спасающемуся, прежде всего, нужно оберегать себя с этой стороны. Об этом и божественный апостол Павел учит (1 Кор. 12, 22-25). Что же касается тех сторон деятельности нашего организма, которые не имеют отношения к половой сфере, то и их нужно заставить служить нам на пользу душевную. Даже больше — их должно преподнести в дар Богу, наперед, конечно, от страстей и очистив, как прилично божественному дару, освятив молитвою.

1.Пот

При изгнании Адама из рая Бог сказал ему: В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят (Быт. 3, 19). Насколько душа предпо­чтительнее тела и хлеб духовный важнее материального, настолько, следовательно, и забота о снискании первого должна быть сильнее у человека, чем о приобретении по­следнего. Где больше страданий, там больше и потов. Но если труд по добыванию духовного хлеба несравненно выше простой заботы о завтрашнем дне и составляет запо­ведь Божию (Мф. 6, 31-34), то и поты от этого труда мно­го ценнее пред очами Божиими и привлекают на человека милость Божию.

Посему-то главотяжи и убрусцы*(платки и опоясания (слав.))  промокшие от пота тела апостола Павла, будучи возлагаемы на больных и бесноватых, исцеляли последних (Деян. 19,12). Потому-то все святые трудились до великих потов, подвизаясь против грехов собственных и грехов своих ближних. «Много пота пролил я, умоляя о сем Бога», — отвечал некогда св. Варсо-нофий Великий одному брату, просившему его молитв и впавшему в грех хулы2.

Когда св. Пахомий Великий к утру оканчивал свою ноч­ную молитву, то под ним оказывалась целая лужа от пота, что не будет казаться нам слишком невероятным, если мы примем во внимание тропическую жару Египта, сильную внутреннюю горячность подвижника и, кроме того, обиль­ные его слезы при молитве3. Наконец, Сам Господь всем Своим последователям подал пример молитвенного подви­га до пота. И поскольку все подвиги у Него во всем были всегда совершеннее любых людских подвигов (конечно, так рассуждать можно только в приложении к Его челове­честву), то и здесь молился он не до простого пота, а до кро­вавого. И быв в подвизе, — говорит св. евангелист Лука (Лк. 22, 44), — (Господь) «прилежнее моляшеся. Бысть же пот Его яко — ωδει, все равно как, — капля крове, каплющи на землю». (Очевидно, от разрыва, под влиянием чрезмерного душевного напряжения, кожных сосудов — капилляров.)

Для тех, кто привык уверять себя данными науки, мож­но привести как справку в объяснение евангельского текста случай, рассказанный доктором Handfield Gones.

Один матрос, здоровый датчанин тридцати лет, с бе­лым цветом лица, во время страшной бури пришел в такой ужас, что упал безгласным на пол и, что всего удивитель­нее, у него выступил кровавый пот. Сначала думали, что у него кровь идет из носу или что он поранился во время па­дения, но, вытирая блестящие капли, хирург Паулини (Paulini), который, собственно, и принял его на судно, был удивлен, видя, как они заменялись тотчас же новыми. Этот окрашенный пот вытекал из различных частей лба, щек и подбородка, но дело не ограничивалось этим, потому что когда расстегнули одежду, то увидели, что то же самое было на шее и груди. Вытирая и исследуя старательно кожу, хирург ясно видел, что жидкость выступала из отверстий потовых желез. Платок, которым вытирали матроса, был весь в крови4.

Итак, будем трудиться до изнеможения и пота, и по­следний из физиологического явления обратим в благодатное, сделаем так, чтобы он тек не по причине животно­го ужаса, от страха будущих мучений, а от боязни оскор­бить Спасителя своими грехами. Кратко сказать, он дол­жен быть от трудов послушания, а не корыстолюбия и тщеславия, и тогда он будет спасителен. И, повторяю, обязателен также.

2. Слезы

Еще драгоценнее и вожделеннее Богу наши слезы, но опять-таки не от злости, зависти, жадности и прочих страстей, а от сокрушения и плача о грехах. Ангелы такие слезы собирают. Преподобный Феофил, чудотворец Печерский, когда молился и плакал о своих грехах, имел обыкновение подставлять сосуд под падавшие слезы. В продолжение многих лет он наполнил ими сосуд доверху, ибо Господь даровал ему великий и непрестанный источ­ник слез. И когда получил откровение о своей скорой кон­чине, то еще умиленнее стал плакать о том, чтобы его горь­кие слезы о своих грехах сделались приятными Богу. И вот явился ему ангел Господень, показал ему еще боль­ший, чем у него, сосуд, наполненный слезами и столь бла­гоуханный, как будто миро в нем было налито, и сказал: «Это — твои же слезы, которые в молитве к Богу проливал ты от сердца и вытирал рукою, или платком, или одеждою, или ронял на землю, — все это я собрал в этот сосуд и со­хранил, по повелению Владыки моего и Творца. И ныне я послан поведать тебе радость об отшествии твоем к Ска­завшему: блажени плачущии, яко тии утешатся» (Мф. 5, 4). И, оставив сосуд свой, ангел стал невидим. На третий день преп. Феофил, по бывшему ему откровению, преста­вился в жизнь славную и достоблаженную для вечного ли­цезрения Трисиятельного Божества. Слезами же святого из двух сосудов омыли преподобное его тело5.

Но вопрос о слезах основной во всей аскетике и требует особого рассмотрения, которое в своем месте и будет пред­ложено для руководства6. Здесь же я упоминаю только о его внешней стороне, не входя в изложение причин и след­ствий слез, указываю, что и эта область телесного сущест­вования очень важная и требует от человека всяческого по­печения и внимания. Собирать, конечно, их в кувшин не надо, не нашей высоты духовной это дело, но хоронить сле­ды их от людей всячески надобно стараться.

3. Истечения*

(* Об отделениях предстательной железы — это, конечно, тоже блудное, но не погрешительное.)

Это так называемые (в медицине) поллюции, как у муж­чин, так и у женщин7. В церковных номоканонах и богослу­жебных книгах они носят наименование осквернений. Как уже само название показывает, они оскверняют человека, главным образом не тело его, а душу, потому что излишек соков в организме сам по себе ничего не значит8, но, вызыва­емый похотью, делает душу повинной греху и наказанию. То же самое нужно сказать о половых сношениях (разумеется законных, в благословенном браке)9. Так как здесь степень скверны еще больше, ибо похоть, вызывающая выделения из половых желез, добровольно и сознательно возбуждается (допустим, даже в добрых целях, для деторождения, а не удовлетворения сластолюбия), то понятно, что и молитвы тем необходимее.

Поэтому после подобных состояний положено Церко­вью особое покаянное Правило от осквернения, печатаемое в «Иерейском молитвослове», «Следованной Псалтири», канонике10. Оно состоит из тропарей, пятидесяти поклонов с молитвою: «Боже, милостив ми буди, и прости мя блуднаго за имя Твое Святое», и еще из пяти особых молитв, из которых две составлены св. Василием Великим специально для этого случая, две взяты из вечерних молитв и одна из утренних (ко Пресвятой Богородице: «Пресвятая Влады­чице моя Богородице...»).

Св. Варсонофий Великий вместо этого правила дает другое (собственно, это же, но еще более сокращенное, чем в нынешних канониках) — это правило удобно исполнять и всем мирянам, не имеющим нужных книг, но желающим, насколько возможно, отрешиться от вещественности и гря­зи. Именно, святой отец велит класть семь раз по семь зем­ных поклонов, то есть всего сорок девять, с молитвою на каждом: «Господи, прости меня имени ради Твоего Свято­го!» Если искушение случится во время болезни или в день воскресный, когда не следует делать земных поклонов, то вместо коленопреклонений должно произносить вышеука­занную молитву семьдесят раз.

Публичный, гласный характер очистительных молитв в настоящее время остается только по отношению к родильницам, но сравнительно не так давно, в царствование Алек­сея Михайловича, когда Россия была еще «Святою Русью», у нас молитвы эти и над лицами, имевшими ночное искуше­ние или супружеское сношение, читались в церкви открыто.

В «Путешествии Антиохийского Патриарха Макария в Россию в половине XVII века» находятся на этот счет очень любопытные и поучительные сведения. Вот что за­писал в своем дневнике очевидец, иностранец:

«Если случится с кем-либо из них (русских того време­ни. — Еп. Варнава) осквернение, тот отнюдь не входит в церковь, но становится вне ее. Если муж имел сообщение с женой, то они тотчас омываются, но не входят в церковь, не прикладываются к иконам и не касаются их, как мы это видели своими глазами в Москве, у торговцев иконами, пока священник не прочтет над их головой молитву, нам неизве­стную, и не благословит. Тогда они входят в церковь. Мы наблюдали это, краснея за них. В особенности накануне воскресений, бывало, что все они, придя, становились вне церкви; священники выходили к ним и читали над ними молитву, дабы они могли войти в церковь»12.

Какое благочестие было у наших предков, не утаиваю­щее от надзора Церкви и ее предстоятелей ни одного шага своей жизни! Какое ненасытимое желание к освящению себя после всякого поползновения и поступков, над суще­ством которых в настоящее время никто не задумывается! Какое смирение! Да, то была воистину святая, несравнен­ная, благочестивая, никогда уже не могущая быть восста­новленной, набожная Русь!..

Но не всегда человек в одинаковой степени виноват, подвергаясь этим искушениям. Это зависит от тех причин, по которым они в каждом случае происходят. В зависимос­ти от этих причин аскетика предлагает и соответственные лекарства, с помощью которых спасающийся мог бы не только избавиться от этих нечистот (потому что и не спа­сающиеся иногда бывают свободны или мало подвержены им), но и уничтожить в корне причину их, сделаться со­вершенно мертвым по телу, воскреснув прежде всеобще­го воскресения13 душою, так что, если у такого человека и искусственно со всем прилежанием возбуждать плоть ко греху, она была бы неподвижна14.

Таких причин, от которых случаются истечения, имеет­ся шесть, причем первые три из них являются греховными, а последние три безгрешными, но все они показывают, что человек не освободился еще от влияния бесов и те делают с ним, что хотят.

1.  Чревоугодие. «Насыщение есть мать блуда», — сказал св. Иоанн Лествичник15. Предаваясь объедению, человек легко подвигает к искушению свою телесную природу, и без того падкую на греховную сласть.

Сюда же надо отнести и вообще излишнее упокоение своего тела (мягкая постель, теплое одеяло, лежание на спи­не). Недаром врачи и подвижники сходятся на пользе содер­жания своего тела в некотором утеснении, чтобы сон прохо­дил нормально16. Из слов подвижников я приведу здесь только цитату из «Патерика», печатаемую обычно в канони­ке после молитв на сон грядущим (в самом конце отдела)17:

«Если подушка под головою у тебя мягка, отвергни ее и положи под голову камень. Если будет холодно в твоей келий, потерпи, скажи сам себе: у иных вовсе нет келий» (вариант: «яко инии отнюдь не спят»).

2.  Беспечность духовная и допущение нечистых помыс­лов. Многие — боюсь, все-таки, сказать «все» — поставляют дело спасения в одной исправности внешнего человека. Сходил в церковь, не поел скоромного в посты, а если не­множко поподвижничал,  положил несколько лишних поклонов, то и вовсе уж, по их мнению, сделал все, что требуется от христианина. А то, что в душе у них полный беспорядок, постоянные собеседования с блудными по­мыслами, до этого им дела никакого нет. Но таковых еще Сам Христос обличал (Мф. 15,1-20). Бывает, что подобные люди даже измождают свое тело великими трудами, но оно все равно предает их. Ибо подвижничество внешнее само по себе бессильно освободить человека от осквернений и дать ему чистоту. Надо следить за внутренним порядком души.

3.  Гордость и осуждение. Осквернения от этих причин происходят только с людьми, приближающимися к совер­шенству и святости, по попущению Божьему, в наказание, чтобы они не думали о себе, что достигли этого собственны­ми трудами. У этих лиц все страсти уже отошли и только вышеуказанные — мать со своим любезным исчадием — приближаются к дверям клети их души. Рядовые христиане не могут к себе относить этот случай, и упоминаю о нем я здесь только для порядка, как и во втором пункте.

Лишнее прибавлять тому, кто хоть немного смиренен (ибо он и сам понимает это), что если по этим трем причи­нам случится ему ночью искушение накануне причащения, то лучше бы ему в этот день не приступать к св. причастию. Если же нужда или долг требует это сделать (например служащему священнику), то, скажу словами св. Варсоно-фия Великого18, «приступим, как уязвленные, не как пре­небрегающие, но как имеющие нужду во враче, и Тот, Ко­торый исцелил кровоточивую, исцелит и нас». В этом же смысле (по этому же поводу) ответил св. Григорий Вели­кий Августину, епископу Английскому19. Также говорит и св. Тимофей, епископ Александрийский, в своем двенадца­том каноническом ответе20. Понятно, что предварительно надо совершить вышеприведенное правило от осквернения.

Это, повторяю, относится к лицам, которые, хотя и гре­шат, но — смиренны и падают потому лишь, что связаны долгим худым навыком и привычкой, приобретенными еще в то время, когда они работали не Христу, а диаволу.

Но тем, которые не по немощи впадали в грехи, а созна­тельно, с услаждением, упивались накануне весельем, шут­ками, смехом с лицами другого пола, воспламенялись к ним похотным чувством, давали полную свободу своему чреву, вместо того чтобы воздержаться накануне, хотя бы с вечера, — этим нужно напомнить страшные слова апостола: Ядый бо и пияй недостойне, суд себе яст и пиет, не рассуж­дая тела Господня. Сего ради в вас мнози немощни и недужливы, и спят — κοιμωνται, засыпают сном смерти, умирают, - доволни (1 Кор. И, 29-30).

Вот источник неожиданных смертей и болезней среди христиан!..

4. Естественный избыток накопившихся телесных влаг. Если в этом случае «помысл не слагается с блудными прилогами и без мечтаний случается по временам во сне истечение», то это — «начало чистоты», по определению св. Иоанна Лествичника21. Впрочем, иногда эти случаи происходят и от слишком большой слабости и болезнен­ного состояния организма человека и, таким образом, не яв­ляются следствием духовного подвига, а составляют болезнь.

5.  Болезнь. Здесь хотя и нет греха, но и приобретения также нет. Поправится человек, и осквернения уже могут сопутствоваться страстным чувством.

6. Зависть бесовская. Причина эта, как и вышеуказанная (3), есть достояние совершенных. В таком случае св. Иоанн Лествичник22 называет человека блаженным, ибо Бог это «на него попускает для того, чтобы безгрешным злоключе­нием приобретал высочайшее смирение».

Понятно, что от слез, плача, сокрушения и, в частности, церковного правила эти случаи так же не освобождают че­ловека, как и первые. Если бы не было залогов страстей и не была бы ранее подготовлена почва плохой жизнью, все­го этого бы не было. Посему будем плакать и каяться23.

4. Пищевые отделения

Сам Бог в Ветхом Завете и воплотившийся Сын Божий, Господь Иисус Христос, в Новом Завете, святые отцы, цер­ковные правила — все устремляют свое внимание на те ес­тественные нужды телесные, отправления которых человек стыдится и результаты коих прячет от себя самого. Почему же он так делает? Потому что, хотя он и потерял по грехо­падении великие божественные дарования и знаки своего духовного могущества, какие имел в раю, и даже не верит в то, что обладал ими (!), но все же — пусть даже из гордости — чувствует себя господином и царем на земле, и, выводя в настоящее время свою родословную от обезьяны и прочих скотов, он, однако, равнять с ними себя вовсе не намерен. Не веря в духовный мир, он проповедует «духовную» культуру; не признавая у себя души, не хочет, чтобы мате­риальные вещи вокруг него были тленны и скоро гибли, но устраивает себе искусственное бессмертие, в виде памят­ников архитектуры, искусства, науки. Тайком от себя все хочет одухотворить, украсить, сделать прекрасным. И вот как раз в самом себе находит страшных врагов для своей гордости, низлагающих ее самым простым, наглядным и неистребимым способом. В себе самом человек видит до­казательства своей тленности, ничтожества, грязи, полной непригодности к чему-либо. И вот он принужден смирить­ся и прятать от других и от себя свой позор, обличающий его в том, что он когда-то потерял свое первобытное досто­инство, при котором ничего подобного не было. И то, что он стыдится и прячет, — хорошо делает. Если это от смире­ния и целомудрия, то вдвойне хорошо, если от гордости и «приличия» только, то опять-таки хорошо: по крайней мере, этим пресекается соблазн для немощных, вырастающий на почве бесстыдства.

Но увы, горе роду нашему! Это бесстыдство открыто выносится на свет Божий людьми, которые не только не считают нужным стыдиться своего скотского состояния, но еще и хвалятся этим. Апостол сказал о таковых: Их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме (Флп. 3, 19). Начинается оно с испещрения похабными надписями обще­ственных уборных — в клубах, вокзалах, театрах и так далее — и кончается случаями полного нравственного развраще­ния, граничащего с сумасшествием, когда отправляют свои нужды публично, в обществе (ср. философию Диогена*(*О его поступках см.: Асо. Отдел III. Гл. 2. § 6. Противоестествен­ные пороки.)), после чего приходится помещать человека в психиатричес­кую лечебницу24. Не делая из последних фактов никаких выводов в отношении культуры (ибо с так называемым про­грессом они не убывают, а увеличиваются25), я рассмотрю их и вообще эту сторону нашей жизни с христианской точ­ки зрения, ибо к тому обязываюсь теми божественными примерами, о которых я упомянул вначале.

Но поскольку во всей книге я стараюсь проводить, в основном, практическую точку зрения, то есть стараюсь доставить читателю необходимое руководство для самого дела созидания, спасения, а не дать очередную заниматель­ную книгу для получения знаний и вострения ума, то и здесь я коснусь данного вопроса также со стороны внешней приложимости его к нашим духовным потребностям.

Разве не знаете, — говорит апостол, — что вы храм Бо­жий — ναος Θεουи Дух Божий живет в вас? Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; а этот храм — вы (1 Кор. 3, 16).

И в другом месте:

«Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы — не свои?» (1 Кор. 6, 19).

А отсюда что следует?

Все, относящееся к нашим естественным телесным нуж­дам, мы должны упорядочить, уцеломудрить. Хотя сами по себе эти отправления не оскверняют человека (Мф. 15, 17-18; Мк. 7, 19), но если они сочетаются с худыми пожеланиями сердца, то превращают тело человека из храма Божьего в свиной хлев и тем навлекают гнев Божий. Вот почему Церковь такую молитву вкладывает в уста христи­анину при обращении его к своему ангелу-хранителю: «Христов храм сущее сердце мое, страстьми свиней умных житие соверших; но укрепи мя, помощниче души моея, очистити сие, покадити, окропити ароматы и миры молитв и чистоты, да паки будет храм Христов благоуханен»26. А без молитв и чистоты, какие бы мы гигиенические и сани­тарные меры ни употребляли, все равно и тело человеческое и необходимые места для него будут не храмом, повторяю, Божиим, а храмом — приличнее сказать капищем — диавольским. Демоны поселяются тогда в них и внушают лю­дям вести себя бесчинно. Человек, если закоснеет в этом и погрузится в нечистоту, делается бесноватым, то есть вме­сто Духа Божьего, по апостолу, начинает в нем жить дух лесчий, бес. И это — необходимый результат культурного «просвещения» и безбожного «прогресса». Поэтому нужно стараться себя не духами опрыскивать и не озонирующие средства употреблять, а самое тело упорядочить, чтобы от него самого шло благоухание, как это мы видим теперь на мощах и телах святых угодников27. «Думаю, что человек не может быть назван совершенно святым, — говорит препо­добный Иоанн Лествичник, — если прежде не освятит сего брения (то есть тела) и некоторым образом не преобразит его, если только возможно такое преображение во времен­ной жизни»28. И это — упорядочение, освящение, святость, преображение тела — необходимый плод божественного просвещения и законченного духовного развития.

Перейду теперь к частностям, покажу, что нужно со­блюдать человеку, чтобы по-христиански, а не по-язычески относиться к низшим проявлениям своего существа.

Прежде всего, о самом месте, которое нам потребно для наших нужд. Отдельные помещения при наших домах и квартирах мы должны кропить святой водой, начиная с богоявленской. Ибо почему всякие непотребства совер­шаются в публичных местах? Потому что последние не освящаются (отсюда необходимость и польза церковных крестных ходов по улицам и площадям городов и селе­ний). Как я сказал, в них заводятся демоны. Хотя они фи­зического смрада не ощущают, потому что бестелесны29, но так как страсти наши разгораются часто в таких местах, то они и живут там, чтобы тревожить нас еще больше30. А если будем кропить святой водой, изгоняя всякую не­чисть бесовскую оттуда, то и сами, приходя по своим на­добностям, будем вести себя приличнее и со страхом, боясь осквернить приобщенное нами к святыне место.

Да не подумает кто, что это кропление святой водой и великою агиасмой (крещенской водой) будет кощунством. Мы все порядки у себя перевернули под влиянием демон­ских внушений: чего бесы боятся, о том они нам внушают, чтобы мы не делали сего, якобы из-за оскорбления Божье­го величия, а что им сладостно и удобно, про то они говорят нам, что ничего не может быть лучше, как сделать это, хотя бы по виду оно было и грешное (а оно и на самом деле та­ково). Так и здесь. Если мы ведем себя не только в отхожих местах, но и в обществе бесчинно, то нисколько не задумы­ваемся, какой великий грех совершаем, заботимся лишь об одном, чтобы «приличие»31 нам не забыть или чтобы доз­воляла это распущенность собеседников, а когда хотим во избежание греха принять соответствующие меры благо­датные, то вдруг начинаем проявлять такое благочестие, которого у нас раньше не было и подозревать было нельзя и которому мы не можем придумать никакого основания, будучи невежественны в богословском отношении и убоги в духовном. Но Церковный Устав так отвечает этим лицам на их смущение и так учит поступать:

«Известно же буди всем о святой воде, яко нецыи суть отлучающе себе от святыя воды [речь идет о богоявлен-ской], вкушения ради [то есть из-за того, что, мол, мы поели уже и чаю напились], не добре творят, ибо благодати ради Божией дана бысть на освящение миру и всей твари. Тем-же во всяких местех и скаредных, и всюду кропится, яже и под ногами нашими суть». «И где есть сих разум, еже не пи-ти сея? — возвращается опять Типикон к прежней своей мысли. — Но да увеси, яко не вкушения ради ястия нечис­тота в нас есть, но от скверных дел наших, очищени же от сих, пием без сомнения сию святую воду»32.

Итак, да не будет у нас того, чтобы пить святую воду, поев — считать за грех, а натощак делать непотребные вольности разные — пропускать без внимания. И неужели мы думаем, что если живем нечисто и блудно, то, прини­мая в себя святую воду утром до еды, менее грешим, чем поливая ею в отхожих местах? Если так думаем, то напрасно, ибо тело наше в этом случае (хотя бы от него несло ду­хами Брокара, амброй и ароматами Boubigant, Piver или «White Rose» Аткинсона) в тысячу раз паскуднее и гряз­нее, чем загаженный нужник.

Теперь о поведении. Всегда и везде надо быть целомуд­ренным — находимся ли мы в специальных помещениях, или одни в комнате, или на улице. Нужды свои надо от­правлять с внутренним страхом пред Богом и с сознанием собственной вины в том, что мы должны подчиняться этой скотской необходимости, вместо того чтобы пребывать не­тленными в раю. Нужно всегда помнить, что на нас смотрят Бог и все святые, что ангелы ходят рядом и, в силу своего послушания, должны следить за нашим поведением и отда­вать отчет за нас Богу (Евр. 1, 14). Неужели после этого нам не должно стесняться и тем давать повод своему анге­лу-хранителю к великому плачу о нас и стыду за наши по­ступки?33 Что он скажет о нас Богу, какой отчет даст Ему?

Совесть нынешних людей очень немощна, и если чело­век даже глух, слеп и имеет насморк, то и тогда воображе­ние его старается прицепиться к чему-либо и нарисовать картину, особенно относительно человека, к которому он неравнодушен. А это бывает у молодежи в отношении всякого постороннего лица другого пола. Мы должны щадить душу и помыслы, как свои собственные, так и посторонних, ибо малейшего недосмотра нашего достаточно, чтобы погу­бить иной раз случайно, как говорится, подвернувшегося человека. Не забудем того, что за соблазн других полагается страшнейшее наказание. «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повеси­ли ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской, — говорит Спаситель. — Горе миру от соблазнов: ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит» (Мф. 18, 6-7).

Если нам приключится какая-либо нужда, то и совер­шим это как нужду, не делая из него события, о котором пусть-де знают посторонние; даже больше — мы должны стыдиться самих себя и наблюдать, чтобы выбираемое на­ми место — если это на улице — не было священным (на­пример кладбище, церковная ограда, я уже не говорю сама церковь), а положение тела и приемы не были бесчинными. Вести себя надо так, чтобы нас не слышно и не видно было и чтобы вновь приходящие после нас люди ничего не находили, ни малейшего следа, насколько это возможно (Втор. 23, 12-14). Если в древности, как известно из покаянных епитимеиников, люди каялись на исповеди даже в том, что иногда повертывались лицом на восток при этом, то что может освобождать нас от подобного исповедания священ­нику теперь? — Конечно, ничто. И потому в этом также на­до каяться34.

Христианин за каждую мысль должен быть (да и будет на Страшном Суде) в ответе, также и за каждый поворот и движение тела (1 Кор. 4, 5). Не будем потому думать, что это вещи маловажные, недостойные рассуждения35, даже неприличные. Неприличного в деле спасения нет ничего, кроме одних грехов, а здесь речь идет, наоборот, о том, как от них избавиться. А если мы пренебрегаем этими вещами, как ничтожными и недостойными, то как бы нам не на­влечь на себя гнев Божий. Не давая себе труда серьезно продумать всю свою внешнюю жизнь с точки зрения боже­ственных заповедей, мы иногда по необдуманности, иногда по неразумию или по забвению совершаем такие поступки (и даже находясь на молитве, крестных ходах и проч.), которые достойны великих казней. Иногда они таковых людей и постигают еще здесь, на земле.

В житии святых мучеников Кира и Иоанна, врачей-бессребренников (+ 311 год по Рождестве Христовом), расска­зывается следующий случай.

Один юноша, по имени Феодор, «после причастия Св. Тайн, идя в храм святых мучеников, — передает святитель Софроний, впоследствии славный Патриарх Иерусалим­ский36, — не знаем почему, обижен ли кем был, в сильном гневе, не только поносными словами, несчастный, оскор­бил святыню, как бы против сослужителя какого-то износя порицание, но и, извергая воздух, издал такой громоподобный звук, что все, бывшие при этом, вздрогнули. Известно,  что язычники подобными звуками умилостивляли своих

 богов, и кто из них побеждал такими звуками других, тот  наиболее нравился демонам37.

        После такого гнусного поступка Феодор, принимая пи­щу, лишился зрения. Все, бывшие при этом, пришли в страх и стали молиться за себя и за него со слезами, умилостивляя Христа и мучеников. Мученики явились ему во сне и сказали:                                                                                                                    — Кто тебя, несчастный, вынудил на такое гнусное дело? Его надобно и всегда воздерживаться, как языческого и приятного демонам, а тем более после причастия Св. Тайн. И вот, если ты на третий день, когда эконом пойдет с ка­дилом и будет кадить храм38, увидишь уголья в кадиле и восходящий от него дым, то освободишься от наказания и получишь зрение, как и прежде, а если ничего не увидишь, то останешься навсегда слепым...»

Дальнейшее изложение опускаю. Юноша был исцелен на глазах св. Софрония и многочисленных молящихся в церкви.

Но пора уже мне приступить к святоотеческим назида­ниям. Они научат верующего осмотрительности в вещах, в которых ранее ему помогали руководствоваться лишь соб­ственная совесть да пресловутые правила приличия (но мы уже видели, чего они иногда стоят, а если бы что и значили, то в очах Божиих не имеют никакой цены, ибо Господь су­дит только по Своим заповедям, а не по тем началам, кото­рые сами для себя установили люди).

«Если выйдешь ради необходимой потребности, — гово­рит преп. авва Исайя, отшельник египетский39, — не неради о себе, а помни, что Бог взирает на тебя».

«С целомудрием приступай к исполнению необходимой нужды, как бы стесняясь хранящего тебя ангела, и совер­шай дело со страхом Божиим, и принуждай себя до самой смерти, хотя бы и неприятно это было сердцу твоему», — учит великий во святых преп. Исаак Сириянин40.

И еще он же:

«Да будет целомудренно сидение твое во время удовле­творения естественной нужды. Наипаче же во время сна своего будь целомудрен и чист и строго наблюдай не толь­ко за помыслами, но и за членами своими»41.

Разрешу в заключение некоторые недоуменные вопросы. Христианину сказано: непрестанно молитесь (1 Фес. 5, 17).

Но «возможно ли непрестанно петь и читать Слово Бо-жие или рассуждать о нем, так чтобы не было перемежки и ради встречающейся иным необходимости исправить низкие потребности тела?» Этот вопрос задали однажды св. Василию Великому. И этот законодатель иноческих уставов такой дал ответ42:

«На сие дает правило апостол, сказав: вся же благооб­разно и по чину да бывают (1 Кор. 14, 40). Почему должно более заботиться о благообразии и благочестии относи­тельно ко времени и к месту».

Но бывают случаи, когда приходится все-таки нару­шить это правило. Однако, прежде чем излагать дело, я предпошлю в объяснение его — в виде леммы, как говорят математики и философы, — несколько пространную выпи­ску из «Лествицы» преп. Иоанна, игумена Синайского, о значении внешних, телесных молитводействий при обра­щении новоначальных к Богу43.

«Тем, которые еще не стяжали истинной сердечной мо­литвы, — говорит святой отец, — в телесной молитве спо­собствует подвиг понуждения, например: распростертые рук, биение в грудь, умиленное взирание на небо, глубокие воздыхания и частое преклонение колен. Но как часто случается, что они в присутствии других людей не могут сего делать, то бесы и стараются тогда на них нападать; а так как они еще не в силах противиться им мужеством ума и невидимою силою молитвы, то, может быть, по нужде и уступают борющим. В таком случае, если можно скорее отойти от людей, скройся на малое время в тайное место и там воззри на небо, если можешь, душевным оком, а если нет, то хоть телесным; простри крестовидно руки и держи их неподвижно, чтобы и сим образом посрамить и побе­дить мысленного Амалика (Исх. 17, 11-13). Возопий к могущему спасти и возопий не красноречивыми словами, но смиренными вещаниями, начиная прежде всего сим воззванием: Помилуй мя!Яко немощен есть (Пс. 6, 3). Тог­да опытом познаешь силу Всевышнего и невидимою по-мощию, невидимо, обратишь в бегство невидимых (вра­гов). Кто обучился таким образом с ними бороться, тот вскоре начнет и одною душою отгонять сих врагов, ибо Господь дает делателям сие второе дарование в награду за первые подвиги. И справедливо!»44

Не могу утерпеть, чтобы не сделать одного посторонне­го замечания. Святые отцы рассуждают о невидимой брани с бесами так, как будто речь идет о видимых состязаниях с неприятелем посредством пушек, аэропланов, танков и прочего. А в нынешнем веке у нас постоянно перед глазами люди, которые в самих бесов-то не верят. Увы и горе роду нашему! Ведь это неверие не есть простая глухота и слепо­та физическая, с которыми как-никак, а жизнь безбедно прожить можно, а слепота духовная, конец коей — мука вечная в негасимом огне геенском без всякой надежды на милосердие Божие, на прекращение мучений через некоторое время и все прочее, что внушают те же демоны людям, чтобы они больше грешили и не боялись Страш­ного Суда. Но нет, и мука будет вечная, и милосердия Божьего не будет, потому-то и называется последний Суд Страшным. А то почему бы ему таким быть?.. (Откр. 14, 11.)

Ввиду вышеуказанных свойств внешних действий при молитве, когда не находится при нападении блудных бе­сов на нас в обществе укромного уголка, о котором гово­рит святой отец, чтобы нам против них помолиться, приходится прибегать даже и к скаредным местам. Тот же прозорливец — св. Иоанн Лествичник — передает такой случай:

«Бывши негде в собрании, я заметил, что на одного тщательного брата напали нечистые помыслы. И как ему не нашлось приличного места, где бы тайно от других по­молиться, то он вышел, как бы по естественной нужде, и там произнес усердную молитву на этих супостатов. И ког­да я ему выговаривал за неприличность места к молитве, он отвечал: "О прогнании нечистых помыслов я и молился в нечистом месте, чтобы очиститься от скверны"»45.

Поэтому, если демоны на нас нападут в самом сем мес­те, склоняя на какой-либо грех, метнем из сердца молние­носный взгляд на небо и закричим мысленно, прося Бога защитить нас от лукавого и простить в то же самое время за молитву в неприличном состоянии.

5. Слюна

Мимоходом замечу, что у нас принято соблюдать толь­ко приличия, а наедине можно и в церкви не стесняться плевать. Но не так поступали святые отцы. Современник знаменитого Макария Александрийского, близко знавший его, — славный Палладий, епископ Еленопольский, написавший «Лавсаик», говорит про него:

«С того времени, как [Макарий] крестился, он никогда не плевал на землю, а теперь уже шестьдесят лет минуло, как он принял крещение. Крестился же верный раб Христов и бессмертный Макарий на сороковом году своей жизни»46.

Мы же не будем плевать — я не говорю уже про землю — по крайней мере в храме и не будем плевать, полоскать и чистить зубы во весь день после причащения Св. Таин.

6. Месячные очищения (менструации, регулы)

В Ветхом Завете Бог чрез пророка Моисея определил для женщин, находящихся в этом состоянии, каждый их шаг и движение (Лев. 15, 19-33). Также и мужчин, случай­но по неведению прикоснувшихся к их нечистоте (во время совокупления), подверг подобному же взысканию. Тех же, кто сознательно презрел это болезненное состояние своей жены или посторонней женщины, Господь повелел преда­вать смерти вместе с этой же женщиной (Лев. 20,18). Впос­ледствии, ближе к новозаветным временам, наказание за это преступление Бог еще увеличил, по крайней мере резче подчеркнул (через пророка Иезекииля), что повинные в этом грехе не только потеряют жизнь телесную, но и ду­шевную, что, конечно, страшнее и важнее (Иез. 18, 4, 6, 9, 13). Над детьми, зачатыми при подобных обстоятельствах, явно тяготело преступление этих родителей как наказание Божие и сказывалось в болезнях половых органов, из-за че­го прекращался им доступ в священные собрания47 (Лев. 15, 1 и след.).

После дней очищения закон предписывал омовение. Местом для таких омовений иногда служили особые поме­щения в доме (2 Цар. 11,2) или при синагоге (так называе­мые «миквы» для женщин), иногда просто речки, ручьи, источники48.

Новый Завет ничего не говорит прямо об этом, потому что занимается предметами духовными, он хочет, чтобы христиане были выше этого состояния49. Что такое совершенство стало возможно при помощи благодати, мы уви­дим ниже. Начало этой чистоте положила Сама Богоматерь, Приснодева Мария. Но пока в женщине этот закон природы действует, действуют для нее и предписания ветхозаветно­го закона, но только еще с большей ответственностью для нее, потому что вещи, которые ее теперь окружают, не про­стые, а святые, благодатные. Я разумею здесь иконы, мощи, храмы, Св. Тайны... Потому Церковь строго судит об этом и на все это время отлучает жен не только от св. причаще­ния, но и от храма.

Второе каноническое правило св. Дионисия Александ­рийского (+ половина III века) гласит:

«О женах, находящихся в очищении, позволительно ли им в таком состоянии входить в дом Божий, излишним почитаю и вопрошать. Ибо не думаю, чтобы они — если суть верные и благочестивые, — находясь в таком состоянии, дерзнули или приступить к святой трапезе, или коснуться Тела и Крови Христовых. Ибо и жена, имевшая дванадесятилетнее кровотечение, ради исцеления прикоснулась не Ему, но только воскрилию [одежды].

Молиться, в каком бы кто ни был состоянии и как бы ни был расположен, поминать Господа и просить помощи не возбраняется. Но приступать к тому, что составляет Святая Святых, да запретится не совсем чистому душою и те­лом»50.

По правилу св. Иоанна Постника51:

«В течении сущая жена, сиречь обычно свое имущая, не причащается в Пасху, дондеже очистится, ниже входит в церковь до семи дней».

Дерзкое нарушение этих правил, без сомнения, повле­чет за собою соответствующее наказание свыше. В одном древнем сказании (рукопись XV века) «О женщине, во­шедшей в церковь в нечистом виде» повествуется, как дух нечистый на глазах всех молящихся внезапно поразил ее и «сотвори ю беситися» за то, что дерзнула приступить в та­ком состоянии к мощам святого мученика Севастиана52.

В настоящее время, когда вера и благочестие ослабели и когда не только мужчины, но и женщины бывают в церкви только по праздникам и воскресеньям (а в будни ходят только ради необходимой требы: похорон, крестин, поми­новения, именин и прочего), можно, думается, допустить жен, находящихся в очищении, к слушанию службы цер­ковной, с тем чтобы они стояли в притворе или у входных дверей, не заходя далее и не прикладываясь ни к какой свя­тыне. Неудобно таковым и дома касаться икон, зажигать пред ними лампады, пить святую воду.

Некоторые, приезжая на богомолье куда-нибудь и за­ставая себя в таком положении, не знают, как им посту­пить; иногда же, считая как бы обидным для себя уехать из святого места, не приложившись к святыне, дерзают на последнее. Но им лучше смириться и признать себя недостойными сего. Ибо если бы мы были достойны, то Бог всячески устроил бы так, чтобы мы оказались чисты и свободны в желаниях и действиях. Во-вторых, они забы­вают, что не само прикосновение к святыне сообщает бла­годать, а вера наша. Не потому кровоточивая в Евангелии исцелилась, что прикоснулась к Спасителю, а потому, что веровала в Его чудодейственную силу (Мф. 9, 21-22). По­этому верою можно получить ту же самую благодать, при­ложившись не к самим мощам святого или святой, а только, например, к порогу церковному, косяку дверей того храма, где находится их рака. Наши беспорядочные желания толь­ко обнаруживают в нас гордость, а не смирение — мы недо­вольны малым, нам подавай всегда великого. Преподобный авва Дорофей говорит про себя: «Я и двери кельи его [своего старца, св. Иоанна, называемого Пророком] лобызал снару­жи с таким же чувством, с каким иной поклоняется честно­му кресту...»53 А мы своими поползновениями показываем, что для нас и самый Крест неважен и что святой должен быть нам еще благодарен за оказанную услугу (что палом­ничество к нему совершили) и благословить нас лично.

Конечно, христианке, которая на опыте познала силу освящения от ежедневного вкушения святой воды, лобыза­ния святых икон и мощей, не без труда приходится перено­сить такое ежемесячное отлучение от святыни. Понять этого никак не могут те, кто проводит светскую беспорядочную жизнь и сам себя добровольно отлучает от благодати, полу­чаемой от мощей, великой агиасмы и от Св. Тайн. Послед­них нужно только пожалеть, ибо то, что Церковь считает на­казанием, в иных случаях54 и преданием сатане (1 Кор. 5, 5), они сами на себя навлекают!..

Итак (возвращаюсь к прежней мысли), трудно истин­ной христианке в это время, но если она подвижница, то имеет надежду некогда избавиться от сего состояния (рань­ше времени, разумеется).

Христианин, будь то мужчина или женщина, вообще го­воря, должен помнить, что ему предназначено еще на земле состояние бесстрастное, которого он может достигнуть при помощи добродетелей, но которое есть дар Божий, так как это состояние выше обычной природы человеческой. «Ко­нец чистоты, — говорит св. Иоанн Лествичник, — умерщв­ление тела (то есть телесных движений), предваряемое умерщвлением нечистых помыслов»55. Тогда человек мо­жет «в одинаковом устроении пребывать при виде существ одушевленных и бездушных, словесных и бессловесных»56.

Все вышеуказанные физиологические отправления, как у мужчин, так и у женщин, на этой степени совершенства человеческого прекращаются полностью и окончательно.

Надежду на это ангельское состояние дает, исходя из собст­венного опыта, св. Василий Великий. «Я изведал, — говорит он57, — что по благодати Христовой и мужи и жены дости­гают сего искреннею верою в Господа».

Вот в надежде-то на это подвизающийся легко может переносить всякие трудности. Если же мы не живем и не идем путем святых отцов и жен и подвигов не совершаем, то будем, по крайней мере, смиряться и считать себя недо­стойными не только приближаться и касаться святых мест, но и быть в общении со всеми людьми, хотя бы некоторые из них считались и великими грешниками. И тогда ми­лость Божия нас покроет.

В настоящее время медицинская наука вынуждена под­твердить истину только что сказанных вещей. Теперь она точно указывает случаи, когда подобное прекращение пе­риодических отделений бывает и от естественных причин, но все-таки на почве аскетизма и известного воздержания, хотя бы и вынужденного58. Так, при первичной психичес­кой апорексии профессор Дежерин отмечает случаи, когда молодые девушки из-за воздержания от пищи, по обету ли, или еще по какой причине, не выделяясь ничем другим от окружающих, «с физической стороны представляют толь­ко один важный симптом, именно прекращение регул»59.

...Писано до революции. Теперь, при советской власти, я нередко встречал случаи, когда женщин и молодых даже девушек (студенток) посылали на тяжелые работы и от непосильного труда они впадали в такое же состояние. Думаю, на основании подобных случаев, что у древних подвижниц и святых жен это происходило отчасти и ес­тественно, вследствие многолетних тяжелых подвигов и истощения, чего указанные у нас лица достигали за ка­кое-нибудь лето тяжелых колхозных работ или после по­грузки угля и тому подобного.

7. Нормальные роды

Се бо в беззакониих зачат есмь, и во гресех роди — יחמתני, «йехаматни»; LXXεκισσησενмя мати моя, — говорит пророк (Пс. 50, 7).

Святой Афанасий Великий делает к сему примечание: «Первоначальным намерением Божиим было, чтобы мы рождались не чрез брак и тление60; преступление же заповеди ввело брак вследствие беззакония Адама, то есть вследствие уклонения от данного ему Богом закона. Итак, все рождаемые от Адама, зачинаются во грехах, подпадая осуждению прародителя.

А сказанное: и во гресех роди мя мати моя означает, что общая всем нам матерь — Ева — первая породила грех, как возжелавшая удовольствия. Потому и о нас, подпавших осуждению матери, говорится, что и мы рождаемся во гре­хах. Давид показывает, как человеческая природа изначала в преступлении Евы подпала греху и как рождение стало подлежать проклятию»61.

Чтобы яснее уразуметь мысль Афанасия Великого, по­чему рождение стало подлежать проклятию, нужно обра­тить внимание на отмеченные мною выше слова, что Ева породила грех тем, что возжелала удовольствия, и на самый священный текст псалма. В русско-славянском переводе не передан оттенок ни подлинника, ни перевода Семидесяти,    как раз объясняющих, что именно греховного в человеческом рождении и почему. Непонятно поэтому, зачем нужно  женщину после родов очищать молитвами, как это делает св. Церковь, и вообще, как смотреть на брак правильно62.

В греческом тексте стоит выражение, как раз не соответ­ствующее слову роди (тогда бы надо: εγεννησεν), а поставле­но εκισσησεν. Последнее происходит от η κισσα — буквально «отвращение беременных женщин от нормальной пищи и болезненный позыв к особенной, кислой, соленой»63. От­сюда εκισσησεν— «страстно захотела, возжелала» (ср. выше у Афанасия Великого: Ева, «возжелавшая удовольствия» от плода с запрещенного древа). Этот же смысл дает и ев­рейский подлинник (от глагола יחמ, йахамбуквально «разгорячаться», откуда уже происходит зачинать ребенка; но теми же словами и о скоте говорится: Быт. 30,41; 31,10).

Таким образом, проклятие и нечистота оскверняют роды и делают женщину виновной потому, что им предшествова­ла и являлась обусловливающим началом похоть. «Похоть же, зачав, рождает грех, — говорит апостол Иаков, брат Гос­подень, — а сделанный грех рождает смерть» (Иак. 1, 15). Отсюда все люди смертны, отсюда же необходимость очище-   ния родильницы от нечистоты рождения, которое само по

себе, конечно, не должно содержать греха,       Посему-то св. Церковь молится Богу за родильницу:

«Владыко Господи Боже наш... помилуй и прости вольная и невольная ея прегрешения... и очисти ю от телесныя скверны... Прости рабе Твоей (имярек), днесь родившей, по множеству щедрот Твоих... прости... и всему дому, в немже родися отроча, и прикоснувшимся ей, и зде обрета­ющимся всем»64.

Таким образом, скверна касается не только самой ро­дильницы, но и помещения, в котором она находится, и всех окружающих65. Поэтому Церковь повелевает читать молитвы, очищающие эту заразу греховную, у роженицы на дому (у постели). Но и это еще не все. В сороковой день сама мать, уже очистившаяся и омовенная (отложив лож­ный стыд, если он у нее есть), должна прийти вместе с мла­денцем в храм, и здесь им читаются молитвы, после кото­рых она может невозбранно ходить в церковь и приступать к Св. Тайнам (а до сорокового дня и без молитв и то, и дру­гое совершать нельзя), а младенец — воцерковляется, то есть заносится в число верных христиан и причисляется к Церкви.

Таковы вкратце обязанности христианок, желающих, чтобы на них самих и на их детях почило благословение Божие. Только одна Богоматерь и Приснодева Мария, как «нескверная, неблазная, нетленная, пречистая, чистая» (из Великого Повечерия), не нуждалась в этих молитвах66, пото­му что не испытала во всю свою жизнь никакой нечистоты, но и Она все-таки, по Своему великому смирению, подчини­лась Закону и пришла в сороковой день с Богомладенцем в храм67 как бы для очищения (Лев. 12, 1-8; Лк. 2, 22).

8. Выкидыш

Здесь достаточно для тех, у кого еще сохранились хоть капля страха Божия и любовь к Церкви, выписать только правила соборные и канонические святых отцов по этому поводу. В настоящее время некоторые не хотят их и совсем признавать, но что из того? Апостола Павла побивали кам­нями, вытаскивали замертво за город, почитая его уже умершим, но он после вставал, шел опять в город (Деян. 14, 19-20) и не переставал проповедовать. Больные — особен­но душевно — не понимают своей пользы, и этим их про­тивлением никому не должно смущаться...

«Умышленно погубившая в себе зачатый плод подлежит наказанию за убийство, — говорит св. Василий Великий в Первом каноническом послании к Амфилохию68. — А обра­зовался ли или еще не образовался плод, сие не разыскива­ется у нас в точности. Ибо виновная наказывается в этом случае не только за плод, который бы она родила, но и за злоумышление против самой себя: потому что женщины всего чаще умирают от таковых покушений. К сему же при­соединяется и истребление зачатого плода — это, по умышлению отваживающихся на сие, другое убийство. Впрочем, время покаяния их не должно продолжать до смерти, но на­добно принимать их по истечении десяти лет, уврачевание же определять не временем, но образом покаяния».

Таким образом, божественный Василий находит здесь два смертных греха: детоубийство и самоубийство (хотя бы в форме только покушения на него). Но он смягчает на­казание: вместо двадцатилетнего отлучения от Св. Тайн, полагающегося за умышленное убийство69, святой отец назначает только половину его, да и эти годы ставит в за­висимость от раскаяния и сокрушения болезнующего сердца совершившей грех. Очевидно, принимаются здесь за смягчающие обстоятельства страшные муки совести и стыд от имеющего открыться позора, страх перед угрозами и гневом родителей и старших и прочее.

Это правило подтвердили после соборы70VI Вселен­ский (правило 91) и поместный Анкирский (правило 21).

Те жены, которые извергают младенца непроизвольно, тоже несут епитимию, но меньшую.

В обоих случаях читается прежде всякого наложения наказания таким лицам особая молитва71. Хотя она не имеет такой силы, чтобы простить совершенный грех, но составляет первую ступень умилостивления Бога со сто­роны Церкви за убийцу, а для последней есть получение благословения и дозволения вступить на путь покаяния. Ни выводить из употребления этой молитвы нельзя, ни отказываться от нее, ибо на все надо спрашивать благо­словение у Бога, даже и на покаяние: позволит ли, хотя Он и Щедр, Долготерпелив и Многомилостив? Ибо если неумело, дерзко и несмиренно приступит человек к покая­нию, то без сомнения услышит над собой тот приговор, который услыхал Исав, о коем апостол Павел говорит, что он отвержен быстъ: покаяния бо места не обрете, аще и со слезами поискал его (Евр. 12, 17).

Со слезами не получил покаяния! И не только плакал, но и искал его и все-таки не нашел...72 Итак, не будем са­мочинны в спасении: самочинность только демонами восхваляется и внушается.

9. Кормление грудью

Это первая и важная обязанность молодой матери-хри­стианки в отношении новорожденного. И исполнять ее она должна сама, подражая в этом великим библейским женам Сарре, Анне-пророчице, матери пророка Моисея и другим (Быт. 21, 7-8; 1 Цар. 1, 23; Исх. 2, 7-9; 3 Цар. 3, 21; 1 Фес. 2, 7).

Причем аскетика, со своей стороны, здесь должна ука­зать на крайнюю необходимость для кормящей матери соблюдать себя в удалении от всяких страстей — сладост­растия, печали, уныния, ревности, гнева и всего прочего, ибо на ребенка все это действует.73

 

 

Глава 2. Плотские страсти и их противоядия.

§ 1.  Чревоугодие.

 

«Началом всему худому служат упокое­ние чрева и расслабление себя сном», — говорит св. Исаак Сирин1, потому что, как объясняет преп. Иоанн Лествичник2, «насыщение есть мать блуда... Впадшие в ров беззаконий, о которых я не хочу го­ворить, понимают, что я сказал». И «в какой мере кто работает чреву, в такой лишает себя вкушения духовных благ»3. Поэтому-то св. Василий Великий и гово­рит4: «Видел я, что многие, одержимые страстями, исцелялись, но не видал меж­ду ними ни одного, привыкшего есть тайно от других, или чревоугодника».

Обжорство отвратительно. Во-первых, с внешней сто­роны: вечные заботы и суетня, почти всегда с обременени­ем собственной совести и своих ближних лишними труда­ми. Еще св. Григорий Богослов5 осмеивал пресловутые «нравственность» и «воздержание» греческих богов, на­перегонки «бегущих с прочими демонами» на «тучный пир, на запах тука и возлияний». Наши писатели, классики и рядовые, чуть ли не каждый из них, тоже немало страниц уделили описанию чревоугодия. Стоит только припомнить всем известную Обломовку Гончарова, Петра Петровича Петуха во втором томе «Мертвых душ» Гоголя, «Сирень» Чехова и так далее вплоть до Тэффи6, автора (не без талан­та) юмористических журналов недавнего времени. Во-вто­рых, так как обжорство, подобно блуду, только в меньшей степени, принижает человека, низводя ум7 его в плоть и гной8, и приравнивает тем самым к скотам, то, естественно, оно отвратительно и изнутри. Неуменье «культурными» людьми вкушать пищу9 (чему учит, прежде всего, внутрен­ний страх Божий, которого у них нет), проявляющееся да­же внешне в антихудожественной форме, говорит об еще более антихудожественном10, то есть порочно-грешном, внутреннем содержании. Этого не могут не замечать и они сами, почему и стыдятся своей еды.

Так, мистер Монтфорд в «Идеальном муже» Оскара Уайльда ответил г-же Марчмонт на ее предложение поси­деть с ним за столом, пока он будет ужинать, и быть зрительницей: «Я, знаете, не особенно люблю зрителей, когда я ем...» А все, что нелепо, неуправлено, непрекрасно в духовном отношении, есть тем самым грех, расстройство души, ее бессилие. И так как дух непосредственно связан с плотью, то последнее переходит на все: на самих людей, которые от непомерного своего жранья делаются дряблыми, болез­ненными, на их дела, слабые и непостоянные, на пищу, вредную и часто являющуюся для людей ядовитою. На­против, воздержание сообщает благодать пище и вкушаю­щим ее. Воздержник силен духом и крепок в немощном своем теле, у него нет расслабления, аще и что смертно испиет, не вредит ему (Мк. 16, 18). «Простой хлеб с трапезы непорочного, — говорит св. Исаак Сирин11, — очищает душу ядущего от всякой страсти12. Трапеза пребывающего всегда в молитве — сладостнее всякого благоухания от мускуса и благовония от мира13; боголюбивый вожделевает оной, как бесценного сокровища».

Гений русского народа проникновенно изобразил все это в своих былинах. В них характерной чертой идеального, духовного человека является воздержание, а плотского, страшного по умственно-бесовской силе представителя за­морской культуры — каковой в народном сознании вопло­щается в «проклятое чюдишше» — характеризует, наоборот, жадность ко всякой похоти (в широком смысле).

Замечательно особенно то место, где главный вопрос, интересующий представителя этой культуры, был вопрос о количестве еды для «калики перехожей», под видом кото­рого скрывался русский богатырь Илья Муромец.

Говорит проклятое чюдишшо:

«Ишша много ле он хлеба к выти* съес?» (*то есть за один раз. — Еп. Варнава.)

Говорит калика перехожая:

«От ковриги краюшецку откушаёт,

А и той краюшкой троё сутки живет».

На это заморский «сверхчеловек» с бесстыдством и пре­зрением отвечает:

«По сторублевому быку да я ведь к выти ем!»

Народ, видевший красоту подвига в воздержании и же­лавший ее находить даже в своих богатырях, по достоинству оценил скотские наклонности «проклятого» представителя цивилизации. Калика говорит:

«У нас, у попа была коровушка обжориста,

Да много жорила, ей и розорвало!.,»

В конце концов, по былине, эта сила религиозного подви­га побеждает иноземную культуру; по крайней мере, серд­це русского народа говорило ему, что только в этой силе его спасенье от последней14.

Но что же такое само чревоугодие? Что значит прини­мать пищу по прихоти, чревоугодию и что — по требованию естества?

«По прихоти — значит хотеть принять пищу не по теле­сной потребности, но для угождения чреву, — объясняет св. Варсонофий Великий. — Если же видишь, что иногда есте­ство охотнее принимает какой-либо из овощей, нежели со­чиво, и не по прихоти, а по легкости самой пищи, это надо различать. Одни, по естеству своему, требуют сладкой пи­щи, другие соленой, иные же кислой; и это не есть ни страсть, ни прихоть, ни чревообъядение. А любить какую-нибудь пищу (особенно) и похотливо желать ее — это есть прихоть, служительница чревообъядения. Но вот из чего познавай, что ты одержим страстью чревообъядения, — ког­да она обладает и помыслом твоим. Если же противишься сему и благочинно принимаешь пищу, по телесной потреб­ности, то это не есть чревообъядение»15.

Физиологическая страсть чревоугодия сказывается в сильном действии слюнных желез («слюнки начинают течь»), мучительно-сладострастных спазмах гортани, в осо­бой требовательности вкусовых нервов языка и даже скул16.

Чтобы было понятнее, в чем состоит эта страсть, пока­жем, в каких формах она борет человека. Их — пять (по св. Григорию Великому, Moralium libri XXXI, 27).

«Чрево искушает нас таким образом:

1. Иногда побуждает нас без нужды есть ранее установ­ленного времени.

2.  Иногда, хоть не прежде времени, но чрево желает пищи более дорогой, лакомой.

3.  Иногда не разбирает пищи, какова бы она ни была, только желает, чтобы лучше была состряпана.

4.  Иногда погрешает в количестве пищи, превышает меру потребности. Это бывает чаще всего.

5. Иной ест с жадностью всякую грубую пищу; слишком торопливо или часто»17.

Некоторые из святых виды проявления этой страсти сокращают до трех или даже до двух.

Таким образом, можно дать следующую схему разветв­лений этого «запрещенного древа».

I. Плоды:  

 1) Еда прежде времени       

2) «Разносолы и деликатесы»   

3) Все равно, что есть, но лишь бы «повкуснее и послаще»

4) Еда «до отвала»                        

5) «Жранье», «прожорливость», «ест инда давится», « за скулами трещит»

II. Листья18 1) «До законного часа».    2) «Лакомство,           3) «Наполнение чрева».                                                                                                                                          

                                                               любовь к смачному».

III. Ветви19       1) «Гортанобесие» (лемаргия).    2) «Чревобесие» (гастримаргия).

IV. Корень:           1) Чревоугодие.

История и наука жестоко бичуют все виды чревоугодия, жития же святых передают вещи, которые должны приво­дить богобоязненную душу в великий страх. Вот несколько примеров.

Относительно многократной еды в течение дня европей­цев еще в «Корабле дураков» Гейлера фон-Кейзерсберга (1445-1519) приводятся следующие стихи:

Qui semel est deus est, bis homo, sed bestia qui ter,

Est daemon quater, quin quies est sua mater.

 

Тот бог, кто ест на день однажды,

Человек — кто ест дважды,

А трижды кто — скот,

кто четырежды — бес,

А пять — его матерь лишь ест20.

Но предел скотоподобного состояния человека показа­ли нам римские комики и сатирики. Они беспощадно бичу­ют разных лукуллов, тримальхионов своего времени и блюдолизов-гостей при их чудовищных столах, давая им позорные клички «мух», «котов», «паразитов», «саранчи». Гладиаторов и борцов не только за физическую силу, но и за обжорство называли саркастически «непобедимыми, не­преодолимыми». И действительно, Милону Кретонскому, знаменитому атлету древности21, нужно было в день двад­цать фунтов мяса, столько же хлеба и без малого два ведра вина. Император Максимин (235-238), известный гони­тель христиан, мог в один день выпить пять с половиной ведер вина и съесть пуд мяса. Нечего удивляться поэтому, что он одним ударом кулака перешибал ногу у лошади и пальцами растирал в порошок камни22. Но, кстати сказать, получил и законное возмездие в седалищах этих своих страстей за преследование христиан. Где удовлетворяется чрево, там и подчревность ублажается; так и у Максимина было. И вот, говорит св. Григорий Богослов в обличитель­ной речи на гонителей христиан, он потерпел «ужасную казнь, гнусную язву телесную (как известно, Максимин умер от зловонных ран на половых органах. — Еп. Варна­ва), которой знаки изображены, как на позорных столбах, на его статуях, стоящих и доныне в публичных местах»23. Хороши же были и культура, и общество, допускавшие та­кие статуи!

В новое время известные психиатры взяли под свою опеку в этом отношении и записали, как выражается один из них, «под рубрикой очень лестной, хотя и безжалостной — вырождение высшей интеллигенции», — даже таких знаме­нитых личностей, как Виктор Гюго, Шопенгауэр24 и другие.

Всякая страсть от демонов. И в предыдущих примерах, конечно, не без их внушения дело обстояло. Но иногда, в наказание за грехи, страсть становится уже настоящим тер­занием человека со стороны демона, вселившегося в него.

Так, в «Лавсаике»25 рассказывается, как однажды к преп. Макарию Великому (Египетскому) был приведен бесноватый юноша. «Демон, обитавший в нем, имел такую силу, что съев три меры хлеба и выпив киликийское ведро воды, то и другое извергал и обращал в пар». Съеденное и выпитое им было истребляемо как огнем, а когда он не полу­чал достаточного количества пищи, то часто ел свое изверже­ние и пил свою мочу. «Макарий, взяв к себе юношу, усердно помолился о нем Богу, — и через день или два демон перестал мучить его. Тогда святой Макарий сказал матери юноши: "Сколько, хочешь, чтобы ел сын твой?" Она отвечала: "Молю тебя, вели ему есть по десяти фунтов хлеба". Святой, сильно упрекнув ее за то, что она назначила много, сказал: "Что ты это сказала, женщина!" Помолившись об юноше семь дней с постом и изгнав из него лютого демона многоядения, святой определил ему меру пищи до трех фунтов хлеба, которые он должен был употреблять, делая свое дело».

«Итак, кто желает очиститься от грехов своих, — скажу словами преп. аввы Дорофея, — тот должен с большим вни­манием остерегаться и избегать сих видов чревоугодия; ибо ими удовлетворяется не потребность тела, но страсть, и ес­ли кто предается им, то это вменяется ему в грех. Как в за­конном браке и блудодеянии действие бывает одно и то же, но цель составляет различие дела, — ибо один совокуп­ляется для рождения детей, а другой для удовлетворения своего сладострастия, — то же можно найти и в отношении пищи: есть по потребности и есть для услаждения вкуса — дело одинаковое, а грех заключается в намерении»26.

Если бы дело было только в указанных видах чревоуго­дия, тогда спасение было бы очень просто — завел себе оп­ределенный час, определил известный род пищи, простой и неблазнительной, назначил меру для нее и успокоился. Но в том-то и дело, что если человек положил себе таковой порядок ради Христа (а не ради сбережения здоровья, хо­рошего пищеварения и тому подобного), то демоны ни за что не дадут ему его выполнить сразу. Нужно много слез пролить, Бога просить, подвизаться, всегда быть начеку, контролировать каждый помысл свой, прежде чем сесть за стол, — тогда только будешь в состоянии победить сию страсть. А сколько людей на свете, которые и не подозре­вают даже, что они одержимы чревоугодием! Но не о них у нас речь; ты же, досточудный, содержи в памяти следую­щие козни врагов, которыми они тщатся обманным обра­зом вовлечь спасающегося в ров этой пагубы.

Говорит св. Иоанн Лествичник27:

1.  «Когда пришел странник [гость], чревоугодник весь движется на любовь, подстрекаемый чревонеистовством, и думает, что случай сделать брату утешение есть разреше­ние и для него. Пришествие других считает он за предлог, разрешающий пить вино, и под видом того, чтобы скрыть добродетель [то есть чтобы не сочли его постником и по­движником], делается рабом страсти».

2.   «Часто тщеславие враждует против объедения... Объедение понуждает разрешать, а тщеславие внушает показывать свою добродетель...»

 «Однажды, когда я был еще молод, пришел я в один го­род или селение, и там во время обеда напали на меня вдруг помыслы объедения и тщеславия. Но, боясь исчадия объе­дения, я рассудил лучше быть побежденным тщеславием [то есть преподобный решил: пусть называют его лучше особенным постником], зная, что в юных бес объедения весьма часто побеждает беса тщеславия. И это неудиви­тельно: в мирских корень всех зол есть сребролюбие, а в мо­нахах — объедение».

3.  «Чревоугодник... во время поста считает, сколько осталось до Пасхи, и за много дней до нее приготовляет снеди. Раб чрева рассчитывает, какими снедями почтить праздник, а раб Божий помышляет, какими бы дарования­ми ему обогатиться».

4.  «Видал я престарелых священников, поруганных бесами, которые юным, не находившимся под их руко­водством, благословением разрешали на вино и прочее на пиршествах. Если они имеют доброе о Господе свидетель­ство, то можем с их позволения немного разрешить; если же они нерадивы, то нам не должно в этом случае обращать внимание на их благословение; а особенно, когда мы еще боремся с огнем плотской похоти».

Приведу еще кое-что из преп. Нила Синайского28:

5.  «Если кто воздерживается от яств и питий, но воз­буждает в себе раздражительность лукавыми помыслами [что у христиан часто бывает, когда пост начинается, и по­говорка составилась даже — «чего поститься, еще злей бу­дешь»], то подобен он кораблю, который переплывает мо­ре, имея кормчим демона.  Потому, сколько есть сил, должно обращать внимание на этого нашего пса [то есть гнев] и обучить его терзать одних волков [разумеется де­монов и всеваемые от них злые помыслы], но не поедать овец [наших близких], оказывая всяку кротость ко всем человеком (Тит. 3, 2)».

Вообще нужно заметить, что бесы часто перепродают работающих им друг другу, вследствие чего человек сейчас горит как в огне от какой-либо страсти и не видит выхода из нее, но через минуту забыл и думать о ней, увлекшись другим, еще худшим29.

Упомяну еще об одной козни вражеской:

6. «Когда демон чревоугодия после великих и усильных борений не возможет» расстроить уже налаженного чина умеренно воздержной жизни, «тогда ввергает ум в вожделе­ние высочайшего подвижничества». Внушает спасающему­ся, что все, что он делал доселе, мало, мизерно, ничтожно жалко в сравнении с подвигами великих святых, что и ему нужно подражать им. Не разобрав, с какой стороны ветер дует, многие после этого взялись за непосильные подвиги те­лесные, подвизались в них некоторое время, а после принуж­дены были, по расстройству здоровья, отказаться от них и спуститься даже ниже того состояния, в каком были рань­ше. Демону остается только радоваться30.

Поэтому св. Исаак Сирин31, сам величайший подвиж­ник, постник и воздержник, предостерегает всячески дру­гих: «Остерегайся, чтобы не изнемогло слишком тело твое и от того не усилилось против тебя нерадение и не охлади­ло в душе твоей вкуса к ее деланию. Всякому надлежит как бы на весах взвешивать житие свое».

И преп. Серафим Саровский32 также говорит: «Если са­мовольно изнурим свое тело до того, что изнурится и дух, то таковое удручение будет безрассудное, хотя бы сие дела­лось для снискания добродетели. Буде же Господу Богу угодно будет, чтобы человек испытал на себе болезни, то Он же подаст ему и силу терпения. Итак, пусть будут бо­лезни не от нас самих, но от Бога».

Но, конечно, отсюда далеко еще до того, чтобы при пер­вом телесном утомлении нарушать посты, установленные святой Православной Церковью, бояться отказать себе во всяком лишнем куске, опасаться, как бы не повредить здо­ровье, не нажить малокровие33 и прочее.

Окруженный множеством демонских козней и имея на-ветницей даже собственную плоть, человек должен крепко вооружиться против невидимых врагов и предохранить себя от них средствами, которые в силах были бы его защитить. Святые отцы указывают для сего следующие правила (по­нятно, здесь я могу привести только самое существенное):

1. Прежде всего, желая вступить в подвиг борьбы, нуж­но установить определенное время для еды и не дозволять себе вовсе, «без какой-нибудь уважительной причины»34, принимать пищу прежде назначенного срока и общего ча­са обеда. Да и по окончании обеда не дозволять себе хоть сколько-нибудь брать из пищи и питья35.

2. «Тело, изможденное подвигами или болезнями, долж­но подкреплять умеренным сном, пищею и питием, не наблюдая даже и времени. Иисус Христос, по воскрешении дщери Иаировой от смерти, тут же повелел даты ей ясти (Лк. 8, 55)»36

3. Если здоровье (а не мнительность наша!) нуждается и в более частом приеме пищи, чем это принято уставом цер­ковным (два раза в день), то смиримся и снизойдем к нему. «Давай телу столько, сколько ему нужно, и не получишь вре­да, хотя бы ты ел и три раза в день. Если человек и один раз в день ест, но безрассудно, то какая ему от того польза?»37

4.  Можно человеку перенести время <приема пищи> ради гостеприимства.  «Старцы говорят, что успокоить ближнего есть добродетель, и притом великая, особенно же когда кто сие делает не потому, чтобы побеждаем был чрево­угодием38, или не по невоздержанию»39. Преподобный Ио­анн Кассиан передает, что по всему Египту в его время свя­тые отцы нарушали свой пост ради прихода гостя. И когда преподобный, придя туда с братиями, спросил у одного из них, «почему они так равнодушны к ежедневным постам [нельзя смешивать с нашими церковными!], то тот отвечал на это так: "Пост всегда со мною, а вас не могу навсегда удержать при себе. Притом, хотя пост полезен и непре­станно нужен, впрочем он составляет приношение произ­вольного дара, а дело любви есть необходимое требование заповеди, которое должно исполнить. Посему, принимая в вас Христа, я должен напитать Его; по отпуске же вас, сделанное ради  Его снисхождение могу вознаградить строжайшим постом; ибо не могут сыны брачнии постить­ся, дондеже Жених с ними есть..." (Лк. 5, 34-35)»40.

Не лишнее будет указать, как умеренно и воздержно ве­ли себя святые при приеме гостя. Некий старец, угощая одного из пришедших, просил его еще немного поесть. Тот отказался, сказав, что не может. На это старец сказал: «Во время прихода разных братии я уже шесть раз предлагал пищу и, угощая каждого, со всеми принимал пищу и еще чувствую голод, а ты теперь однажды поел и говоришь, что больше не можешь»41.

5. Нужно наблюдать также за родом пищи. «Отсечем, прежде всего, утучняющую пищу, потом разжигающую, а после и услаждающую42. Если можно, давай чреву твоему пищу достаточную и удобоваримую, чтобы насыщением отделываться от его ненасытной алчности и чрез скорое пе­реварение пищи избавиться от разжжения, как от бича.

Вникнем и усмотрим, что многие из яств, которые пучат живот, возбуждают и движение похоти»43.

6.  Особенно грешно выделяться. Что подали, то и ешь. «Древнейшие отцы говорили, что кто употребляет пищу не такую, какую все употребляют... тот заражен тщеславием и гордостью»44. Ибо он выставляет свое дело воздержания и поста как бы всем напоказ, а добродетель требует, наобо­рот, чтобы последние были, сколь возможно, скрыты от людей (Мф. 6, 16-17).

7.  Наконец, надо умеючи есть, чтобы избежать возбуж­дения страсти. Если последняя борет в самый момент при­нятия пищи, то бросать тотчас же есть не должно (св. Варсонофий Великий), но нужно постараться сперва побо­роть помысл вожделения помышлением о будущем огне, о смерти, о Страшном Суде, об оцте и желчи нашего Влады­ки, добровольно вкусившего их за нас, грешных, между прочим и ради того, чтобы избавить нас от страстей45, о том зловонии, в которое обращается пища46. «Когда же страсть одолеет тебя так, что не в силах будешь есть благочинно, то оставь пищу; а чтобы другие, сидящие с тобою, не замети­ли, принимай понемногу. В случае голода ешь хлеб или дру­гую пищу, к которой не чувствуешь брани»47.

8. Но если ты и поползнулся, «употребил ли пищи мно­го или что другое подобное сему, сродное слабости челове­ческой, сделал, не возмущайся сим и не прилагай ко вреду вред, но мужественно подвигни себя ко исправлению, а между тем старайся сохранить мир душевный, по слову апостола: блажен не осуждаяи себе, о немже искушается (Рим. 14, 22)».48

А как боролись со страстью чревоугодия, прежде чем победить ее, сами святые — это подвиг выше разумения на­шего слабого века. Довольно сказать, что они подвизались до смерти и не уступали врагу ни одной пяди. Посему борь­ба их со страстью нередко сопровождалась чудесными зна­мениями, откровениями, явлениями самих демонов и так далее. Это была не простая мысленная борьба, а великая война, о которой больше нигде нельзя прочитать или уз­нать, как только в жизнеописаниях святых. И почитать о ней хотя бы только для того, чтобы, восстенав из глубины своего сердца, укорить себя, как ничего не сделавшего, и чрез то смириться, — очень полезно49.

§ 2. Наркотики: духи, чай, кофе, какао, шоколад, табак, алкоголь, опиум, гашиш и прочее.

 

Я несколько раз уже повторял мысль, что диавол пытается подражать Богу, во всем поступая наоборот. И самый величайший божественный дар — рай, будущее бла­женство и общение с Богом, которому нет ничего подобного в этом мире (2 Кор. 12, 4), он также старается подделать. Но дать свое «блаженство» и «рай» диавол может, конечно, только здесь, потому что там бу­дет для его почитателей не рай уже, а ад. Впрочем, рай демонский по названию только «рай». Не­верующие и полуневерующие люди часто не стыдятся упо­треблять в своей речи наши христианские понятия, в част­ности слово «рай», хотя и вкладывают в него совсем иное значение. Примеры читатель может сам отыскать в этой моей книге (не говоря уже о мировой литературе) и даже в этом параграфе.

Диавол достигает своей цели различными способами. Я начну с наиболее невинных, которые, собственно, в обще­стве и не считаются вредными для физического здоровья или чем-либо предосудительным для здоровья нравствен­ного. Но, конечно, не так дело обстоит на самом деле.

Возбуждение себя духами (благовониями)

Это самое тонкое средство, которое употребляет сатана для обольщения людей, возбуждая в них влечение к якобы чему-то прекрасному, а на самом деле скотскому. И во­прос этот довольно сложен. «Невинное» желание барышни «надушиться» — о котором и говорить-то много нечего, как может кто-либо подумать, — имеет и свою длинную исто­рию, и свои основания, по начальной природе своей, чисто догматического характера — догматического в полном, то есть богословском, смысле. С них я и начну.

I. Небесное происхождение благовоний и ароматов

Если на земле упоение тонкими и прекрасными запаха­ми доставляет наслаждение, а употребление духов, вплоть до фонтанов из них, составляет необходимую принадлежность роскошных общественных собраний (на вечерах, балах, раутах и так далее), то жилище Бога можно ли пред­ставить себе, в противоположность этому, с каким-либо недостатком, мрачным и неблагоухающим? Сама мысль, без принуждения извне и не справляясь с Божественным Откровением, естественным образом приходит к тому, что тот рай, в котором живут небожители и который обещан всем верным христианам, не может быть иной, как полный неземных ароматов, несказанного благовония и сладости, ибо все противоположное сему принадлежит материи, тле­нию, греху.

Так оно и есть на самом деле. Те откровения, которых удостаивались избранники Божий, и видения рая, бывшие им, и те явления благодати, что сопутствуют некоторым событиям, при которых, так сказать, приоткрываются две­ри Церкви торжествующей в Церковь воинствующую, на­конец, те состояния духовного возраста христианина, ко­торые делают его наполовину человеком, а наполовину ангелом, наполовину оставляют его в условиях телесной действительности, а наполовину освящают и сообщают ему благоуханные и нетленные свойства потустороннего мира, — говорят нам постоянно, что одно из блаженств и красот последнего составляют непостижимые ароматы и благоухания, понимаемые, конечно, не в нашем грубом, материальном смысле, а в духовном и тонком.

Из многих описаний рая приведу то, которое сообщает блаженный Андрей, Христа ради юродивый. К нашей теме относятся следующие строки:

«...Было же там много садов... и чудное благоухание ис­ходило от них... Веяли же с четырех стран тихие ароматные ветерки, и от дуновения их ветви деревьев тех садов коле­бались и листьями своими производили дивный шум...»1

И всякий, кто приходит из рая, приносит с собой благо­ухание; и всякая вещь, попавшая оттуда к нам, в мрачное земное обиталище, распространяет аромат нетления.

Из великого множества примеров возьму один — явле­ние Пресвятой Богородицы преподобному Серафиму2.

Старица Евпраксия, бывшая при сем, с простотою рас­сказывает:

«...Сделалось светло — белее дня, и благоухание напол­нило келью, похожее, но лучше, на запах росного ладана...»

О вещах, принесенных из рая, рассказывается тоже не­мало случаев.

Ради тех, кто веселится духовным веселием и ненасыт­но жаждет описаний чудных дел Божиих, приведу здесь одно из таковых, хотя оно и несколько длинновато, в каче­стве доказательства.

Когда святую мученицу Дорофею после допроса и мук повели на казнь, советник правителя, язычник Феофил, насмехаясь, закричал ей вдогонку:

—  Слышь, невеста Христова, пошли мне яблок и роз из рая Жениха твоего!..

— Воистину сделаю это, — отвечала святая.

Когда пришли на место казни, она упросила палача позволить ей немного помолиться своему Богу. По окон­чании молитвы предстал ей ангел Господень в образе пре­красного маленького мальчика; в платке у него были три замечательных яблока и три пунцовых розы.

— Молю тебя, отнеси их Феофилу, — обратилась к нему святая, — и скажи ему: «Вот, получи то, чего просил».

И преклонила главу под меч.

А Феофил, смеясь над обещанием Дорофеи, рассказы­вал своим знакомым и приятелям:

—  Дорофея называла себя все невестой Христовой и хвалилась в рай Его попасть. Сейчас, когда повели ее каз­нить, я и говорю ей: «Эй, невеста Христова, когда придешь в рай Жениха твоего, пошли мне оттуда роз с яблоками». А она мне: «Хорошо, непременно пошлю».

И рассказывая это, он заливался безудержным смехом. И вот, внезапно предстает ему ангел с яблоками и роза­ми и говорит:

— Это посылает тебе, как обещала, святая дева Дорофея, из рая Жениха своего...

Феофил, увидев цветы и яблоки и взяв их в руки, вдруг воскликнул громким голосом:

— Христос есть истинный Бог, и нет неправды в Нем ни единой!..

— Ты что, беснуешься, Феофил, или глумишься? — ска­зали ему приятели3.

—  Не беснуюсь и не глумлюсь, а здравый разум велит мне веровать, что Иисус Христос есть истинный Бог.

— Да чего ради ты перешел сразу на этот крик? — спра­шивают те.

Феофил спрашивает их в свою очередь:

—  Скажите, какой теперь месяц?

— Февраль.

Феофил продолжал:

— Во всей Каппадокии4 сейчас зима, снег и мороз, и нет ни одного деревца или травинки, которые бы листьями сво­ими украшались, а откуда эти цветы и яблоки, с сучками и листьями!? Как вы думаете?..

С этими словами он показал им яблоки и розы. Прияте­ли стали рассматривать их, ощупывать и, вдыхая их дивный аромат, в удивлении говорили:

— Даже в обычное для плодов и цветов время мы никог­да не видели таких.

Феофил же рассказал им подробно о бывшем ему виде­нии ангела, и как он стал вдруг невидим.

И начал опять взывать во весь голос, обращаясь к про­ходящим по улице (разговор его с приятелями происходил у дверей, при выходе из здания суда):

— Блаженны верующие во Христа и страждущие за имя Его, ибо Он есть истинный Бог, и всякий, верующий в Не­го, действительно премудр!..5

После этого святого мученика Феофила, презревшего жену, детей, положение в обществе ради Христа, подверг­нув жестоким пыткам, казнили той же казнью, что и св. Дорофею6.

Если прекрасны вещи того мира, то как прекрасен Сам Творец их!

Имя Твое — как разлитое миро!

—  восклицает  Невеста-Церковь  Нетленному  Своему Жениху-Христу — и продолжает описывать Его:

Щеки Его — цветник ароматный, Гряды благовонных растений; Губы Его — лилии, Источают текучую мирру...

(Песн. 2, 3; 5,13.)

Действительно, я уже приводил выше дивный рассказ из жития св. Онуфрия Великого (память 2 июня) о бла­гоухании, исходившем от Св. Тела и Крови Христа Спа­сителя, принесенных ангелом для причащения пустын­ножителей с неба7. На этот раз я ограничусь сим кратким замечанием и перейду к дальнейшему — к некоторым следствиям обожения человека, когда при вселении в него Самого Христа (Ин. 14, 24) он делается и причастником только что упомянутых Его качеств.

Когда человек, очистив себя при помощи благодати от страстей, переходит из состояния раба или наемника в со­стояние боговозлюбленного сына, то есть делается святым, то он начинает благоухать и душою, и телом. И это благо­ухание распространяется от него при жизни, распространя­ется в момент смерти, исходит даже от бездыханного тела его и по смерти.

Естественно, что Пречистая Дева Богородица, как ни­кто иной после Христа, обладала этим даром. Святой Ди­онисий Ареопагит, ученик апостола Павла, отправившись спустя три года после своего обращения (Деян. 17, 34), с благословения своего учителя, в Иерусалим повидать Всеблагословенную Деву — ибо сильным желанием этого горел он, — прислал своему божественному наставнику и духовному отцу оттуда письмо, в котором подробно опи­сывает и свое посещение Богоматери, и духовную радость (выше всяких слов и представлений) от этого. В письме говорится, между прочим, нечто и по интересующему нас предмету.

Вот отрывок из этого благоуханного памятника перво-христианской древности:

«...Снова и снова исповедую пред всемогуществом Бо-жиим, пред благодатию Спасителя и пред великою славою Девы, Матери Его, что когда я введен был Иоанном, пер­вым среди евангелистов и пророков, который, живя во плоти, сияет как солнце на небе, пред лицем благообраз­ной Пресвятой Девы, то меня облистал не только снаружи, но и особенно внутри такой великий и безмерный божест­венный свет, и окружило такое благоухание предивных различных ароматов, что ни мое немощное тело, ни даже дух мой не могли вынести столь дивных знамений и начат­ков вечного блаженства. Изнемогло сердце мое, изнемог дух мой во мне от славы Ее и божественной благодати...»8

Кто из читавших жития святых и отеческие творения не помнит умилительной и трогательной истории преп. Ма­рии, племянницы затворника, блаженного Авраамия, друга св. Ефрема Сирина? Как она, подвизавшись долгое время в келье, рядом со своим дядею, пала, пошла в мир и сделалась блудницею; как ее равноангельный дядя вышел из затвора, переоделся в одежду воина, явился в непотребный дом, где

она жила, и — по словам преп. Ефрема, — «в продолжение пятидесятилетнего подвига не вкушавший хлеба, теперь ел мясо и пил вино...» И как наконец, когда блаженный разго­варивал с нею, «она, встав и обняв [не зная, что это ее дядя и бывший духовный отец], целовала шею его; лобызая же его, обоняла от кожи его ангельское житие его...»9. И как, продолжаю словами св. Ефрема, «тотчас вспомнила о своем подвижничестве и, вздохнув, сказала: "Горе мне одной!"»10.

Смерть — это великое таинство, когда и для окружаю­щих заметно присутствие потустороннего мира, куда те­перь отправляется душа лежащего пред ними, все внешние движения которого как нельзя яснее показывают, как он приготовился за свою жизнь к этому страшному моменту. Человек отбрасывает тогда все свое лицемерство пред людьми и, если был неверующий, часто кричит и отвраща­ет глаза от пришедших за душою бесов, не стыдясь уже и не обращая внимания ни на кого. Для праведника же смерть — время желанное, дорогое, время получения вен­цов и награды за труды. И так как в это время мир горний как бы соприкасается с дольним, ибо часто к одру умираю­щего праведника приходят святые и ангелы и даже Сама Богоматерь со Спасителем, то, понятно, Они приносят с Собой и благоухание рая. Посему-то мы и читаем в жити­ях святых строки, подобные нижеследующим:

«...И предал [Сисой Великий] дух, и был светл, как мол­ния, и вся храмина исполнилась благоухания»11.

Еще: «...Ангелы Божий пели [когда несли тело блажен­ного Симеона, Христа ради юродивого, на кладбище], и дивное благоухание наполняло воздух»12.

И опять: «Просветилось [в момент смерти преп. Кирил­ла Белозерского] лице его святолепное, и благоухание от тела [мощей] его изыде»13.

II. Преломление небесных вещей в земной действительности

Ароматы в церковном употреблении

Жизнь истинного христианина, жизнь в Церкви должна быть отражением небесной. Душой этого возможно до­стигнуть, кажется, в совершенной степени, но телом хри­стианин никак не в силах уподобиться небожителям по той простой причине, что этой дебелой плоти, которою обложен человек, у них совсем нет. Остается ему одно: в свои внешние поступки и действия вложить некий духов­ный сокровенный смысл, чтобы, насколько то возможно, все окружающее напоминало ему о Боге и будущей жизни, становясь иногда даже проводником божественной благо­дати, чтобы, наконец, толковать все вещи, которые сами по себе безразличны в отношении религии, в духовном смысле14. Отсюда — символизм. Он пронизывает все бо­гослужение и всю жизнь некоторых истинных христиан (блаженных, Христа ради юродивых, — ибо их поступки всегда глубоко символичны).

В частности, относительно благовоний мы не знаем, ка­ково существо их на небе. Знаем только, что Тайнозритель видел там в руках двадцати четырех старцев фиалы златы полны фимиама, и это были — молитвы святых (Откр. 5, 8). Отсюда можно сказать, что и всякая добродетель есть бла­говоние, и, чем больше у человека добродетелей, тем благо-воннее его душа. Во всяком случае, небесные ароматы — не наши тленные, материальные ароматы, и когда при видени­ях человек обоняет их чувственно, образ этого восприятия для нас непостижим15.

Но про наши земные ароматы мы знаем, что они тленны, грубы, а некоторые и не совсем чисты (опрятны), несмотря на всю их приятность. Следовательно, по существу своему, они не стоят того, чтобы к ним пристращалось сердце, а тем более недостойны быть приносимыми Невидимому, Не­тленному Богу (да и невозможно просто чествовать Его не­подобающими средствами: Пс. 49, 13; Деян. 17, 24) и могут быть употребляемы посему только как символы, в символи­ческом смысле. Это надо иметь в виду в каждом отдельном случае, будь то при церковном их употреблении или домаш­нем. Что не сами они по себе действуют, показывает уже од­но то обстоятельство, что сила отгнания злых духов стано­вится им присущей только после молитв над ними16, а без молитв благовония, как увидим ниже, имеют обратное дей­ствие, то есть свойство привлекать демонов.

Благовония за богослужением

В это время они употребляются только в виде курений. Происхождение сего божественное: еще в Ветхом Завете Бог повелел Моисею: скажи сынам Израилевым, чтобы они сделали Мне приношения... ароматы для елея помазания и для благовонного курения (Исх. 25, 2, 6). Моисей приготовил таковые для того и другого употребления, причем пропор­ции составных веществ были указаны опять-таки Самим Богом (Исх. 30, 22-25, 34-38; 37, 29). В качестве куритель­ного материала при Моисее брались стактионих, душистый халван и чистый ливан; впоследствии к ним прибавили еще другие (Исх. 43, 24; Иер. 6, 20; ср.: Сирах. 24, 7).

Каждение благовонными веществами в новозаветной Церкви также употребляется с самого начала ее основания. О нем говорят уже творения св. Дионисия Ареопагита, По­становления Апостольские, литургии св. апостола Иакова и св. Иоанна Златоуста17.

В богослужебном обиходе для каждения употребляются следующие принадлежности:

Кадило (кадильница) и кация. Разница между ними в том, что первое держат при каждении за цепочки (числом в три, четыре или одну; понятно, с мистическим значением так делают, а не из-за прихоти мастера), а вторую — за руч­ки. О «кации — вещи церковной» упоминается в русских летописях уже 1146 года, в древнехристианской же архео­логии изображения кадила и кации встречаются, конечно, гораздо раньше18.

Ладоница — сосуд, из которого священнослужители берут ладан перед тем, как положить его в кадило*(За архиерейским служением (перед чтением «Апостола») это действие представляет собой целый чин; и в других случаях Устав Церковный всегда указывает, когда диакону класть ладан при подаче священнику кадила, когда иерею обходиться без услуг диакона и т. д. См.: Служебник. Проскомидия. Литургия св. Иоанна Златоуста (по малом входе); Типикон. Гл. 2. Вечерня.)

На старинных фресках в катакомбах, откуда это перешло в современную иконопись, диаконы изображались обычно с кадилом в одной руке и с ладоницей в другой. Так, на­пример, изображен архидиакон Лаврентий на мозаике в Киево-Софийском соборе19.

Особые сосуды, большие (род жаровни), поставляемые в определенных местах для наполнения благоуханием всего храма. Церковный Устав предписывает это делать в Пас­хальную заутреню. «И вшед [параекклисиарх — по-тепе­решнему пономарь] во храм, — говорится здесь, — устрояет сосуды два со углием горящим, и влагает в них фимиама много благовонного, и поставляет един сосуд среди церкве, другий же во святом олтаре, яко да исполнится церковь вся благовония»20.

Совочек, или ложечка, которым берет архиерей ладан из ладоницы. Они употреблялись уже у первых христиан, о чем говорят некоторые образцы их, хранящиеся в музеях и древнехранилищах21.

Каждение всегда соединяется с молитвою и имеет таин­ственное (мистическое) значение.

Благовония при совершении таинств

Здесь ароматы прибавляются к священному елею. По­лученная таким образом смесь после молитв становится святым миром, которое употребляется для таинства миро­помазания при освящении антиминсов, церквей, помаза­нии царей на царство. Как мы видели выше, оно также имеет божественное происхождение*(Право помазывать св. миром принадлежит епископам и пресви­терам (а миряне даже в случае смертной опасности этого делать не могут), освящать же — только одним епископам (Правило 6 Карфагенского Собора). От помазующего требуется, чтобы он умел незапинательно вы­говаривать священно-таинственные слова помазания «печать дара Духа Святаго» и помазывал бы не кое-как, а точно те мес­та, где нужно, — чело, очи, ноздри, уста, уши, перси, руки, ноги, то есть вместо, например, уст не водил бы стручцом по подбо­родку и так далее.

Нельзя ли объяснить несоблюдением последнего условия и то обстоятельство, что многие уже с детства (шести-семи лет) приучаются крепко сквернословить и употреблять матерные выражения или что, например, те, кому бы надо иметь дар сло­ва, не имеют его (имея, кстати сказать, в то же время прекрас­ную бороду)? Так и в других случаях.)

У нас в России освящение мира совершалось всегда в известные годы (смотря по надобности, чрез 2-3-4 года) в Великий Четверток в Московском Успенском соборе и в Киево-Печерской Лавре22.

Определенного числа благовонных веществ, входящих в состав мира, как в греческой, так и в русской Церкви не было назначено, и оно не всегда бывало одно и то же. Вни­мание, главным образом, обращалось на то, чтобы вещества были как можно благоуханнее. В настоящее время, с 1853 года, в состав мира входят следующие вещества: елей, вино белое виноградное, стиракса, ладаны — росный, простой белый и черный, мастика, сандарак, розовые цветы, базили­ка (трава), корни — фиалковый, белый, имбирный, ирный, калганный, кардамонный, масло мускатное густое, бальзам перувианский, терпентин венецианский, благовонные мас­ла — бергамотовое, гвоздичное, майоранное, померанцевое и мускатное жидкое23.

Таким образом, сие священное благовонное масло не символическое только значение имеет, как в предыдущем случае курение (каждение), но и служит проводником бла­годати и даров Св. Духа, как вода, соответственно, в таин­стве крещения.

Замечу здесь мимоходом еще об употреблении у нас благовонного (в большинстве случаев) масла за всенощным бдением под большие праздники (по уставу, в каждое вос­кресенье), когда бывает лития24. В народе (и даже среди интеллигенции иногда) оно неправильно называется «ми­ропомазанием», хотя это есть просто «елеопомазание» (но не елеосвящение, которое тоже есть таинство).

Ароматы в христианском быту

При погребении

Обычай употребления ароматов при погребении умер­ших уходит в глубокую древность. В Библии рассказыва­ется, как Асу, царя иудейского (ок. 955 г. до Рождества Христова), по смерти «положили на одре, который напол­нили благовониями и разными искусственными мастями, и сожгли их для него великое множество»25 (2 Пар. 16, 14). Также смотри у пророка Иеремии (Иер. 34, 5). Впоследст­вии это было заменено помазанием тела ароматами (Ин. 19, 39-40; Мк. 16, 1), в отношении же простых людей огра­ничивались простым омыванием (Деян. 9, 37), каковой священный обычай сохранился и доселе. Кроме вышеука­занных двух случаев, благовония употреблялись также при бальзамировании тела умершего. Последнее также древнего происхождения и, как в древности, так и теперь, совершается над лицами царственного достоинства (Быт. 50, 2-3, 26). Но помазание ароматами тела допускалось у первых христиан и в отношении простых людей, даже мо­нахов, при жизни от них всячески отказывавшихся. Так, в житии преп. Пелагии — в миру знаменитой куртизанки из Антиохии, — подвизавшейся под видом монаха-затворника в горе Елеонской, рассказывается, что после славной ее кончины «прииде патриарх Иерусалимский со множест­вом иных отец и по обычаю наченше помазовати тело аро­маты», благодаря чему и открылось, «яко естеством жена бе»26. Отсюда же, очевидно, сохранился до нашего времени обычай усопших священников и епископов не омывать во­дою, а помазывать только маслом.

В домашнем и церковно-общественном обиходе

Церковь в некоторых случаях дает своим чадам благо­словение на употребление ароматов даже и в домашнем обиходе. Лишь бы это было не на угождение и питание стра­стей, а на пользу душе и телу и делалось во славу Божию, то есть с призыванием Его святого имени. Таким образом, в Требнике мы имеем чин, «еже освятити какое-либо благо­вонное зелие», причем после указанной молитвы благо­уханные травы и семена трижды окропляются святой водой с обычными словами окропления и освящения. В молитве по этому поводу, между прочим, говорится:

«Господи Боже Вседержителю... благослови и освяти Духом Твоим Святым и рабов Твоих сих, приемлющих зелия сия с семенами, от всякия скверны очисти, и домы их всякаго благовония исполни, во еже быти сим и всем верою хранящимся, и кадящимся ими в соблюдение и избаву от всех вражиих прилогов и во отгнание всякаго мечтания, от действа диавола находящаго, дневнаго и нощнаго, на благословение же душам и телесем, верным Твоим людем и скотом, домовом же и местом...»27

Отсюда видно, что св. Церковь дает при освящении трав вместе с тем и свое благословение тому, кто их принес, что еще более усиливает их действие. Полезно обратить внима­ние и на то, что среди видов употребления благовоний (принятие внутрь, внешнее окуривание, и не только чело­века, но и всего его жилища, до хлевов и скотов в них вклю­чительно!) упомянуто и простое хранение. И оно пользу приносит. Отсюда, сохранить с верою душистый цветок, полученный в благословение, например, от чудотворной иконы Богоматери или принесенный из святого места, уже значит — приобщиться некоей благодати: он охраняет дом и возбуждает душеспасительные чувства28. То же, конечно, надо сказать и о всяких других реликвиях: песочке с могил подвижников благочестия, камушках оттуда же, воде из святых кладезей и прочем.

Всем этим объясняется и следующий случай из перво-христианской практики (в эпоху Третьего Вселенского Собора), имевшей, конечно, силу обычая. (О нем передает сам св. Кирилл Александрийский, председатель этого Со­бора.) Когда, по осуждении Нестория, отцы святейшего Собора расходились по местам своего пребывания в горо­де, то жители Ефеса провожали их по улицам до дому с за­жженными факелами, а женщины при проходе их кадили фимиамом29.

Так, кстати сказать, почитали первые христиане своих епископов и духовных отцов!

Незаконное употребление благовоний в «церкви» диаволъской, то есть в миру

Как у Бога есть церковь святых, или церковь преподоб­ных (Пс. 88, 6; 149,1), так и у диавола есть своя церковь лукавнующих (Пс. 25, 5), то есть мир, где он, как обезьяна, по выражению учителя первохристианской Церкви Тертуллиана, копирует все, что видит в Церкви Божией, только извращая все и во всем поступая наоборот. Исти­ну заменяет ложью, святость — нечестием, воздержание — страстями, веру — неверием, добродетель — грехом, ду-ховное — телесным, благовоние — зловонием, и наоборот, зловоние греха прикрывает благовонием искусно приготовленных его служителями ароматов.

Эту противоположность (полярность) можно просле­дить по всем предыдущим пунктам, что я для наглядности и большей убедительности и сделаю.

• Гнусность диаволъской природы

и его местопребывания — ада

Как Господь прекрасен и все, что окружает Его, благо­уханно, так диавол, напротив, гнусен, вонюч, смердящ30, так же как и ад, в котором он находится вместе со своими демонами. Но чтобы обольстить людей, он нередко пользу­ется при своих прелестных явлениях им благоуханием, окружая ароматами себя и тех, кого пытается соблазнить, ибо, говорю, не может прельстить душу, если не скопирует чего-либо из небесного благочиния.

Ароматы в языческом культе

Возможно, предание об употреблении благовоний как жертвы сохранилось и у язычников от тех времен, когда они еще жили в единой общей человеческой семье, не раз­личаясь в ней по вере (в первое время после потопа). За­конное употребление ароматов могло быть известно и Ною, хотя в Библии и говорится о принесенном им всесож­жении из животных (Быт. 8, 20). Но диавол, отторгнув от ветхозаветной истинной Церкви большую часть человече­ства и сохранив некоторые сходные (по внешности) формы богослужения, извратил существо последнего, подставив для поклонения людям вместо Бога себя самого. Таким образом, и благовония сохранили свое видимое значение в религиозном культе. Памятники древнего Египта, Фи­никии, Греции, Рима во множестве доставляют тому при­меры31.

Употребление духов и благовоний

в туалетном искусстве и вообще в светском обществе

Из предыдущего видно, что благовония, служащие Церкви как средство для прогнания бесов, в области мира князя сего, наоборот, стали средством их привлечения и ре­лигиозного, выразимся так, почитания.

Но на этом дело не остановилось. Бесы, раз начав под­талкивать человека к бездне погибели, не успокаиваются до тех пор, пока он в нее не сверзнется. И в данном случае,  им было мало того, чтобы люди извратили чисто религиозное назначение благовоний, демоны надоумили людей  употреблять ароматы еще в качестве  «афродизиака»  (aphrodisiac), то есть средств, повышающих половую возбудимость и вызывающих похотные чувства.     Для этого ароматы из сферы религиозной, где примене­ние их было, в общем, ограниченное и влияние на толпу  поверхностное, были перенесены в повседневную общест­венную и домашнюю обстановку; способность их воздействовать на половую область хорошо изучена, количество (разнообразие) их умножено, а качество (острота и сила запахов), с помощью бесовских подсказок и внушений, бесконечно усовершенствовано; нервная система у людей чрез постоянное применение подобных вещей была расша-тана и сделалась легко возбудимой от малейшего, едва уловимого запаха, донесшегося от прошедшей мимо надушенной женщины. В настоящее время дело (или искусство) дошло до того, что люди не оставили, кажется, ни одного уголка в природе внешней и человеческой в поисках того, нельзя ли откуда-либо еще извлечь какой-нибудь «пикант­ный запах», изобретая их один за другим, — по выражению Гюисманса — вплоть до «человеческой и... кошачьей эссен­ций, пахнущих юбками»32.

Это имеет, конечно, свою историю, и о некоторых эта­пах ее небесполезно будет кое-что сказать здесь, ибо и биб­лейские авторы не проходили молча мимо этих вопросов.

Начиная с времен царя Соломона, то есть эпохи наи­большего блеска Израильского царства, когда оно достигло высшей славы и могущества и когда завязались оживлен­ные сношения ветхозаветных иудеев с тогдашними сосед­ними культурными народами, — благовония впервые на­шли себе широкое применение в качестве наркотических, возбуждающих человека средств. Среда светских и пуб­личных женщин, понятно, в особенности представляла восприимчивую и тучную почву для последних.

Но в других государствах давно уже увлекались парфю­мерией. Памятники Древнего Египта, Персии, Индии и Финикии, которые ученые только недавно стали разбирать и научились читать, во множестве доставляют случаи убе­диться, как прилежно почиталась богиня любви изделиями и практикой этого искусства.

Так, в Египте парфюмерия имела применение настолько широкое и до того разнообразное, что у изобретательных египтянок она простиралась даже и на тайные части тела33. О духах в качестве афродизических средств хорошо говорит нецеломудренный рассказ «Целомудренная Тбубуи» (у Г. Масперо в «Народных сказках древнего Египта»)34.

То же самое мы видим и в Финикии. «Купцы из Савы и Раемы торговали с тобою всякими лучшими благовония­ми... кассия и благовонная трость шли на обмен тебе...», — обличал последнюю пророк Иезекииль (27, 19, 22). В позд­нейшую эпоху при персидском дворе в Сузах туалетные предписания дошли до чудовищных требований. Известное место из Книги Есфири (Есф. 2, 12-13) говорит, что дни «притиранья их», то есть одалисок царского гарема, были «шесть месяцев мирровым маслом и шесть месяцев (!) аро­матами и другими притираньями женскими. Тогда девица входила к царю».

Израильтяне хорошо усвоили всю эту практику. Та «жен­щина, в наряде блудницы, с коварным сердцем, шумливая и необузданная», про которую Приточник говорит дальше:

Она схватила его [юношу],

Целовала его,

И с бесстыдным лицом говорила ему:

«... Коврами я убрала постель мою,

Разноцветными тканями Египетскими;

Спальню мою надушила смирною, алоем и корицею.

Зайди, будем...» и проч. (Притч. 7, 6-18),

— эта женщина, как видно, отлично понимала значение и силу духов для того дела, описание которого излишне при­водить.

Понимали толк в этих вещах и те иерусалимские модни­цы, которых обличал пророк Исайя за то, что они носят «красивые цепочки на ногах и звездочки, и луночки, серь­ги, и ожерелья, и опахала, увясла и запястья» и прочее и прочее и не могут расстаться с флакончиками духов (Ис. 3, 18-19). Понятно, что уже нечего было у них искать скром­ности и целомудрия, и гневный приговор Божий был исти­нен, когда объявлял им мщение:

«И будет вместо благовония — зловоние» (Ис. 3, 23).

В аду, конечно, — можно добавить для нынешних модниц и модников. Впрочем, и действительно, пора уже погово­рить и о последних.

Но кто же лучше расскажет об этом уродливом порож­дении культуры, как не ее же представители в лице писате­лей-художников? А они говорят нам, что вкусы менялись в каждом веке сообразно с убеждениями и мировоззрениями эпохи и история парфюмерии шла нога в ногу с историей языка и литературы. Ж. Гюисманс проследил это в отноше­нии своей нации.

«Стиль духов Людовика XIII, составленных из ирисо­вой пудры, мускуса, порея, миртовой воды, едва был в со­стоянии выразить рыцарскую грацию, несколько вольный колорит времени, который сохранил нашему веку в своих уверенных сонетах Сен-Аманд. Позже с миррой, лучшим ладаном, сделалась возможной» кощунственная передача мистических переживаний в соответствии с возвышенным слогом Боссюэ и других католических учителей того вре­мени.

 «Усталая грация французского общества времен Лю­довика XV нашла своих выразителей в франжипане и марешале. Затем после пошлости первой империи, зло­употреблявшей одеколонами, парфюмерия бросилась вслед за Виктором Гюго и Готье к странам солнца: она создала восточные благовония, сверкающие пряностя­ми». Чем далее, чем культура делалась сложнее, а другие искусства ее становились тоньше и замысловатее, тем живее развивалось и это искусство, не желая отставать от уровня века. «Покоряясь желаниям любителей и ху­дожников», последнее последовательно бросается на ки­тайскую и японскую парфюмерию, «изобретает целые альбомы благоуханий, имитирует букеты цветов Такео-ка, получая от соединения лавенды и гвоздики запах Rondeletia, от сочетания пачули и камфары — особенный аромат китайской туши; из состава лимона, гвоздики и померанцевого эфирного масла — запах Hovenia du Japon».

До какой виртуозности доходят современные люди в расшатывании своей нервной системы и в искусстве воз­буждать феерическую работу воображения посредством этих наркотиков, то есть духов, красочно и картинно изо­бражает цитированная мною выше глава из романа Гюисманса. Хотя и не ко всем людям она приложима, но ведь любая «барышня»-подросток и последняя публичная женщина, если и ничего не понимают в тонких ароматах Аткинсона и Любэна, Леграна и Писса, все же не меньше светских «львов» и «львиц» восхищаются водой, настоенной ремесленниками на розмарине и продаваемой по четвертаку в бакалейных лавках и на базарах. И они со страстью «душат» у себя носовые платки и под мышками.

На этом можно бы и кончить, но скажу еще два-три сло­ва ради тех, кто любит ссылаться в оправдание своих стра­стей на Евангелие. И в данном случае, такие места, как Мф. 6, 17 или Лк. 7, 37-38, ничего не говорят в их пользу.

В первом случае, «словами помажи главу твою, — го­ворит св. Иоанн Златоуст35, — Господь не заповедал, что­бы мы непременно намащали себя, — не это повелел Он. У древних был обычай помазывать себя во время радости и веселия, как это видно из примера Давида и Даниила (2 Цар. 12, 20; Дан. 10, 3). И Христос заповедует сими сло­вами только всячески скрывать свой пост. Что это так должно понимать, Он показал самым делом, когда, постившись сорок дней и постившись втайне, не помазывал головы и не умывал лица и все это совершал без всякого тщеславия. Это самое Он и нам заповедует».

Во втором — не время и не к месту Христу было учить высшей морали блудницу, от всего сердца принесшую то, что ей казалось наиболее подходящим*,(* Она могла следовать обычаю, твердо укоренившемуся на Вос­токе (вследствие гигиенических причин), натирать тело мас­лом, ибо там кожа от жары терпит немалый вред. Для Христа, постоянно путешествовавшего, какой дар мог бы более подойти? Но оказывается, в сем случае действовал, как Сам Господь сказал, и Промысл Божий (Мф. 26,12). (По мысли от­цов, лицо, упоминаемое в Лк. 7, 36-50, в Мф. 26, 6-13 и в Мк. 14, 3-9, одно и то же.))  и, наверное, смущавшуюся от осуждающих речей присутствовавших при этом лиц (Мф. 26, 8). Да и принесла-то она (или, в другой раз, Мария, сестра Лазаря: Ин.12, 3-8), драгоценное миро в дар не как обыкновенному смертному, не как простому человеку, а как пришедшему Мессии — Богу, в очищение собственных грехов, а не в знак личной симпатии и привя­занности. Да не будет этой хулы!

Для доказательства того, что последние слова мои дей­ствительно соответствуют истине, приведу несколько строк из стихиры службы Великой Среды, как раз посвя­щаемой св. Церковью памяти этой великой жены. Здесь Церковь вкладывает в ее уста следующие слова: «Ароматы богатею, добродетельми же нищетствую, яже имам, Тебе приношу: даждь Сам, яже имаши... Миро у мене тленное, миро у Тебе жизни, миро бо Тебе имя, излиянное на достойныя, но ослаби ми и остави... Разреши долг, якоже и аз власы, возлюби любящую, праведно ненавидимую, и близ мытарей Тебе проповем, Благодетелю Человеколюбче»**. (** См. также стихиру «Слава на хвалитех»)

Отравление чаем, кофе, какао и шоколадом

Выражение «отравление» приведет, может быть, неко­торых в удивление, вызовет сомнение, неверие, даже на­смешливую (выражаясь мягко) улыбку на устах читателя, наконец, заставит усомниться как в доброкачественности рассуждений, так и в способности автора к рассуждению, однако я его оставлю. Пусть немножко сильно сказано, но существо дела остается тем же. Ведь очень многое и другое во всех моих книгах должно смущать, а может быть, и воз­мущать некоторых, что из того? — я не для популярности пишу и не для чесания слуха (2 Тим. 4, 3). Итак, вникнем лучше в дело.

В благочестивом простом народе не так уж давно чай почитался, как многим должно быть известно, прямо-таки грехом36. В лучшем случае — «баловством». Так или иначе, чай не считался необходимостью, и в сохранении нашей жизни ему не приписывали чудодейственной или хотя бы просто лекарственной силы. Остальные напитки неизвест­ны были даже и по названию. Я не привел бы этих неубеди­тельных для культурных людей доводов, если бы не так же смотрела на эти вещи современная наука.

Медицина считает «кофе, чай, какао и шоколад скорее возбуждающими, чем питательными веществами, хотя они и содержат в себе кое-что, годное для питания37. Кофеин — главная составная часть кофе — есть наркотическое веще­ство, то есть, попросту сказать, яд. Чай содержит теин — вещество, сходное по качествам с кофеином. Оба яда оказы­вают возбуждающее действие на мозг и нервную систему и ускоряют деятельность сердца. Какао содержит кокаин.

По данным, сообщаемым доктором И. Вилем («Диети­ческая поваренная книга»), освобожденный от шелухи шо­коладный боб состоит из следующих веществ:

Теобромина (кокаин)  2 %                                                                                                                                                                                                                                                                                              

Клейковины    20%                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                 

Жиров (масло какао)     51%                                                                                                                                                                                                                                                                                   

Крахмала, камедистого вещества  22 %

Воды  5%                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                 

Итого:   100%                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                       

"Из этих данных, — пишет доктор Виль, — видно, что шоколад обладает большой питательностью".

...Разница в действии чая и кофе зависит от качеств их летучих ароматических составных частей... Кофе возбужда­ет главным образом кровеносную систему и таким образом ускоряет прилив крови к мозгу. Отсюда — способность к бо­лее оживленной, легкой беседе и излюбленная у светских дам "болтовня за чашкой кофе". Наоборот, чай по пре­имуществу действует на нервную систему и "повышает способность перерабатывать впечатления" (доктор Мунде), то есть усиливает наклонность к более серьезному мы­шлению. Отсюда — так называемые "эстетические беседы за чашкой чая".

Молешотт дает еще более уничтожающий отзыв о чае и кофе. "Чрезмерное потребление кофе, — говорит он, — вызывает бессонницу и возбужденное состояние, подоб­ное опьянению, во время которого в мозгу проносятся с невероятной быстротой всевозможные картины, мысли и желания. Появляются чувство беспокойства, ощущение жара, тоска, головокружение, дрожание в членах и стрем­ление выйти на свежий воздух. Последний бывает обыкно­венно лучшим средством для устранения этого состояния, которое, продолжаясь долго, может поистине совершенно свести человека на нет. Летучее масло чая обусловливает тяжесть в голове, которая при опьянении чаем сначала ска­зывается головокружением, а потом оглушением. Зеленый чай, содержащий в себе гораздо большее количество эфир­ных масел, чем черный, производит и несравненно более сильное и вредное действие"».

«После всего, что я сообщил тебе, дорогой читатель, о действии кофе и чая, — заключает со своей стороны знаме­нитый врач*(*Платен. — Прим, составителя.) Европы, — ты не можешь требовать от меня, чтобы я рекомендовал тебе эти напитки для ежедневного обихода. Я могу лишь посоветовать тебе совершенно бро­сить их потребление или, по крайней мере, по возможности ограничивать таковое. Ты, пожалуй, возразишь мне, что пьешь только жидкие кофе и чай, прибавляя к тому же к первому еще цикорий, и что до сих пор ты чувствовал себя прекрасно. Все это ничего не значит. Я утверждаю на осно­вании фактов, что эти раздражающие вещества, даже в ма­лых дозах, приносят тебе вред, хотя бы ты непосредственно и не ощущал этого вредного действия. Ведь ты, дорогой чи­татель, вполне здоровым считать себя не можешь, что бы ты ни говорил: где-либо у тебя, в твоем организме, обстоит неладно, то мигрень, то пищеварение не в порядке; ты, хотя и не сильно, но часто жалуешься либо на холодные руки и ноги, либо на сердцебиение и одышку, либо на тяжесть во всех членах и так далее, а между тем все-таки утверждаешь, что ты, собственно говоря, здоров. Смело считай кофе** (** Кофе — у немцев, у нас — чай. Но в особенности причиной болезней являются спиртные напитки. — Прим. еп. Варнавы.) виновником большей части твоих недугов. Если же ты пьешь его с цикорием, то тем хуже для тебя, так как суррогат при­соединяет и с своей стороны вредное побочное действие...

Доктор Мунде говорит: "Нечего удивляться тому, что род человеческий хилеет все более и более. С тех пор как молочный, картофельный и мучной супы уступили свое место кофе, чаю и шоколаду, с тех пор как даже рабочие классы поддерживают себя не столько питательными, сколько раздражающими и возбуждающими средствами и тратят на табак, пиво и водку те деньги, которые должны бы были пойти на здоровую пищу, с тех пор как говорят очень много об образовании, а в действительности его совершенно исказили, — сила и красота человечества быстро идут под гору. Один Бог знает, до чего дойдет дело, если но­вые и искусственные потребности будут все более и более вытеснять естественные. Естественный метод лечения слишком слаб для того, чтобы остановить это ужасающее стремление к гибели, и поневоле должен ограничиваться посильной ролью помощника в деле пресечения этого зла. Представители патентованной медицины плывут обыкно­венно по течению. Они пьют кофе, чай, шоколад, вино, пиво и водку, курят табак и даже пишут книги, чтобы доказать, что все эти искусственные потребности являются благоде­янием для человечества"*.(*Курсив автора; я, со своей стороны, тоже обращаю внимание чи­тателя на эти строки, показывающие, что и среди представите­лей самой культуры (и в частности медицины) есть немало лиц, возмущающихся ее порядками и не полагающихся на безнрав­ственных ее вожаков, оправдывающих свои поступки «научны­ми» средствами. — Прим. еп. Варнавы.)

Детям следует, безусловно, воспрещать пить кофе, а также и чай. В настоящее время нервные болезни у детей считаются уже обычным явлением, и в этом виновато глав­ным образом потребление кофе, чая, мяса, вина и пива. Ли­ца с слабыми нервами должны безусловно избегать кофе; равным образом вреден он и при всех болезнях сердца, при различных желудочных заболеваниях и т. д.»

Перейдем теперь к табакокурению.

Отравление никотином

«Табак, подобно кофе и чаю, принадлежит к наркотическим, то есть оглушающим веществам, — говорит тот же Платен. — Всем известно, какой сильный яд, именно нико­тин, содержится в табаке. Одной капли никотина, попав­шей на пол комнаты, достаточно для того, чтобы сделать негодным для дыхания воздух последней».

Примечательна история табакокурения. Она показыва­ет, что никакие пытки и смертные казни не могли отвлечь людей от этой скверной, поистине убийственной привычки. История табака так недавна и свежа в памяти человечества, что ее можно проследить с малейшими подробностями, но с другой стороны, благодаря тому же, она производит и в выс­шей степени удручающее впечатление — слишком, повто­ряю, уж явны обычно скрытые козни демонов в разжигании страсти у людей к этому проклятому зелью.

...Когда двенадцатого октября 1492 года Колумб при­стал к острову Сан-Сальвадору, то он и его спутники были поражены невиданным зрелищем: краснокожие жители острова выпускали клубы дыма изо рта и носа!.. Дело бы­ло в том, что индейцы справляли священный праздник, на котором курили особую траву* — до полного одурения, на­до прибавить, причем в этом состоянии они входили в об­щение с демонами и после рассказывали, что им говорил «Великий Дух»38. По приезде на родину наших мореплава­телей, те, которые нашептывали в уши индейцам, шепнули и этим, чтобы они познакомили европейскую публику с новым «удовольствием». И вот, при благосклонном учас­тии и тайном возбуждении от бесов, по всей Европе и даже Азии началась буквально повальная горячка табакокуре­ния. Чего правительство и духовенство ни делали, чтобы прекратить это зло, — ничего не помогало!

Так, в 1623 году папа Урбан VIII издал буллу, в которой грозил отлучением нюхающим табак в церкви; Амурат IV в Турции, в 1625 году, велел виновных в курении водить по улицам с петлею на шее, потом казнить, а отрубленные го­ловы с трубками во рту выставлять напоказ; в 1638 году, во время похода в Персию, солдат, пойманных в курении, чет­вертовали, вешали, сажали на кол... В Персии шах Аббас  Великий велел в наказание за курение отрезать губы и носы, а торговцев табаком сжигать живьем вместе с товаром.

Даже в Швейцарии, этой вечно свободной (конечно, не в евангельском смысле) стране, в 1661 году аппенцельский магистрат определил за торговлю табаком, как за грех, за­прещенный Самим Богом, точно такое же наказание, как и за убийство...

Суровые меры не могли сдержать все более и более на­раставшую страсть к новому, дотоле неведомому, плоду. Запрещенный, тот казался еще слаще... И вот — курили тайком, уходили для этого в леса, забирались в подвалы, но привычки не оставляли до тех пор, пока сами власти не сдались.

У нас на Руси за табак (привезенный впервые англича­нами и, кстати сказать, самого плохого качества, какого в Англии никто уже не курил) царь Михаил Федорович в Указе 1634 года повелевал «чинити наказанье большое без пощады под смертной казнью». Алексей Михайлович, в Уложении 1649 года, подтвердил указ своего отца, и тех, у кого табак «объявится», велено «бити кнутом на козле по торгам», «пороти ноздри и носы резати», а после пыток «ссылать в дальные городы, чтобы на то смотря иным так неповадно было делати».

Петр I, ненавидевший все доброе, ко всем своим другим страстям прибавил и эту: в 1697 году он не только снял вся­кие запрещения с табака, дозволив свободную торговлю им и курение, но и сам, будучи в Лондоне (1698 г.), заключил договор с маркизом Кармартеном о торговле табаком, при­чем последний должен был уплатить Петру вперед двенад­цать тысяч фунтов стерлингов и давать казне каждый год тысячу фунтов табаку, причем пошлина (ввозная) была на­значена по четыре копейки с фунта.

С тех пор дело пошло в заданном направлении полным

ходом.

* * *

Но в обществе и народе никогда не переставали нахо­диться люди, старавшиеся так или иначе умерить это, ох­ватившее весь мир, зло и выяснить всю пагубность этой привычки39. Они создают общества (таково British Anti-Tabago Society в Англии; Sociйtй contre l'abus de tabac во Франции; у нас в свое время Межов пытался было осно­вать нечто подобное); издают журналы, печатают брошю­ры, назначают конкурсы и премии за лучшие сочинения о зловредности табакокурения.

И действительно, вред от табака (листьев nicotiana tabacum) велик, как твердо установила наука.

«В табачном дыме, — говорит доктор Мунде, — кроме синильной кислоты, находятся еще: сероводород, серная кислота, сернистый свинец, окись углерода, углекислота и так далее. Вполне доказано, что все эти яды при известных условиях попадают через посредство воздуха в кровь»40.

«15 миллиграммов никотина, принятых внутрь с водою, уже вызывают первые явления никотинного отравления, — читаем у другого известного западного гигиениста41. — Сигара весом приблизительно в четыре грамма в 1/2-3/4 часа отдает телу семь-десять миллиграммов никотина... Сильные курильщики обыкновенно страдают катаром зева, а нередко и нервными расстройствами, неврастени­ческими явлениями, сердцебиением, состоянием воз­буждения, головной болью, головокружением, неясным зрением, слабостью памяти и т. п. У более нежных лиц, не привыкших к табаку, одного вдыхания табачного ды­ма может быть достаточно, чтобы вызвать головную боль, чувство стеснения или обморочные припадки».

Табакокурение притупляет аппетит и расстраивает пи­щеварение. Последнее понятно, так как курение «вызывает усиленное отделение слюны, которую сейчас же приходит­ся выплевывать, то есть терять, а слюна служит для перева­ривания целого класса питательных веществ (крахмала). Далее, табачный дым, если только он проглатывается, производит вредное раздражение слизистой оболочки же­лудка». А как часто можно наблюдать отвратительное для некурящих явление, когда у человека за обедом в одной руке папироска, в другой — ложка или вилка и когда за непрожеванным еще куском пищи следует уже затяжка дымом. «Никотин, правда, не обусловливает непосредственно смертельного исхода, но уменьшает охоту и способ­ность к работе, силу мышления и жизненную энергию. Правда, иные утверждают, будто они лучше работают и думают во время курения. Но они просто принимают воз­буждение, вызванное никотином, за проявление силы и, так сказать, не живут на проценты, но растрачивают капи­тал их жизненной силы». Наконец, табак особенно дейст­вует вредно на половые органы. Таковы выводы о вреде табакокурения, к которым пришла современная наука42.

Отравление алкоголем

История появления алкогольных напитков Одуряющие и опасные для нравственности свойства

вина впервые стали известны людям через оплошность и неопытность Ноя, который, по незнанию тех качеств, кото­рыми обладает выжатый из винограда сок, неумеренно его испробовал и опьянел (Быт. 9, 20-21). В Библии еще много раз говорится о вине, но уже о сознательном ис­пользовании людьми этих его качеств в целях самозабве­ния (1 Цар. 25, 36-37; 3 Цар. 16, 9; 20, 16; 1 Фес. 5, 7).

Скоро виноградное вино показалось слабым, и появи­лись другие опьяняющие напитки (Ис. 5, 22). Они распро­странялись у всех народов. Древние египтяне фабриковали жэипт, крепкое вино из ячменя, индусы — «сому», китайцы, едва ли не первые в этом деле, — крепкое питье из финико­вой пальмы. Через арабов рецепт этих напитков был до­ставлен в Европу и разработан здесь в средние века сперва в пресловутое снадобье якобы от всех страшных случаев и болезней (до чумы, холеры и старости включительно), в так называемую «воду жизни» (aqua vitae, l'eau de vie), или спирт по-теперешнему, а потом, когда люди узнали, что гораздо интереснее прописывать его себе как средство для «расширения человеческой личности»43 в более легких случаях и жизненных затруднениях, чем предсмертные болезни и старческое бессилие, то алкогольные напитки получили самое широкое распространение.

Степень влияния

Если и всегда страсть к вину была распространенной44, мало кто укрылся от этого «зелия» (как назывались воз­буждающие напитки у нас в Древней Руси), когда к нему приложила свою руку посредством современных знаний и изобретений культура. Даже гениальные ее «светочи» и «двигатели» не устояли. Примеры:

1. Гете в знаменитом погребке Ауэрбаха в Лейпциге пи­шет несколько сцен из Фауста, а Гейне — свое знаменитое обращение к бременскому ратскеллермейстеру.

2. Расин часто засиживается в кабаре «Белого барашка», где хозяйкой была знаменитая «la veuve Bertin»*.(* вдова Бертэн (франц.))

3. Виктор Гюго, Тьер, М. Фурнье, Беранже и другие схо­дятся за этим же делом у «la mиre Saguet»*45. (*мамаша Сагэ (франц.))

4.  Наш славный Пушкин46 следующим образом закан­чивает письмо к Ф. Вигелю из Одессы (1823 г., ноябрь), по обыкновению уснащенное кощунствами и площадными выражениями: «...У нас холодно, грязно — обедаем славно — я пью, как Лот Содомский, и жалею, что не имею с собой ни одной дочки. Недавно выдался нам молодой денек — я был президентом попойки, все перепились и потом поеха­ли по <...>».

Так образуется неразрывная цепь порока, внутренние связи между отдельными звеньями которой столь хорошо вскрыты всеми святыми отцами: 1) чревоугодие, или — по приемлемой терминологии Лескова — «жратва»47, 2) вино и 3) женщины — но их наименование в терминологии Пуш­кина уж вовсе непристойно.

Вред и последствия пьянства, духовные и телесные

Уже после всего вышесказанного должно быть понятно, почему Священное Писание и святые отцы и учители Церкви так восставали против этого порока: потому что пьянство отягчает сердце (Лк. 21, 34), заставляет человека терять ум (Притч. 20, 1), забывать закон, попирать права бедных и угнетаемых (Притч. 31, 5), привлекает на голову человека наказание (Мф. 24, 49-51) и исключает из Цар­ства Небесного (1 Кор. 6, 10; Гал. 5, 21). Святые отцы не находят слов для изображения мерзости и тяжести этого порока. Вот несколько отрывков из знаменитой беседы св. Василия Великого «На упивающихся»48. Пьянство вредно —

I. Для души.

«Чем отличен от бессловесных ты, человек? Не даром ли разума?.. Поэтому лишивший себя смысла опьянением приложися скотом несмысленным и уподобися им (Пс. 48, 13). А я сказал бы лучше, что упившийся несмысленнее и скотов: потому что все четвероногие и звери в определен­ные сроки имеют стремление к совокуплению; но у кого душа связана упоением и тело наполнено неестественным жаром, те во всякое время, во всякий час стремятся к нечи­стым и срамным объятиям... Бессловесные знают уставы естества, а упившиеся ищут в мужеском теле женского и в женском — мужского...»

2. Для тела.

«Они не только чахнут и тают от излишества удовольст­вий, которые разжигают к похотливости, но и при самой тучности тело у них наполнено влаг и мокрот и лишено жизненной силы. Глаза у них поблекшие, лицо бледное, дыхание трудное, язык нетвердый, произношение неявст­венное, ноги слабые, как у детей, отделение излишеств производится само собою, вытекая, как из мертвого».

3. Для христианского общества.

«Скажи мне: ужели ты смеешься и услаждаешься по­стыдным наслаждением, когда надлежало бы плакать и сте­нать о предшествовавшем? Поешь любодейственные песни, отринув псалмы и песнопения, которые выучил. Движешь ногами и скачешь, как помешанный, пляшешь непристой­но, когда надобно прегибать колена для поклонения? Кого стану оплакивать? Дев ли, не вступивших в замужество, или тех, которые уже носят иго супружества? Одни при­шли домой, не имея уже девства; другие не возвратились к мужьям целомудренными. Ибо, если некоторые избежали греха телесного, то, без сомнения, приняли растление в ду­шу. То же самое должно сказать мне и о мужчинах».

Ненормальный и противоестественный характер пьянст­ва отмечают и светские писатели. Замечательное подтверж­дение высказанной мною в начале мысли о диаволе как злом изобретателе худого, использовавшем для сего естественное тяготение человека к Богу и всему премирному, мы находим даже у Бодлера, знаменитого главы декадентов. Кого-кого, а уж его-то никак нельзя обвинить в приверженности к «по­повским бредням» и склонности к «мещанской», как приня­то выражаться у подобных людей, морали.

Пьянство в качестве доказательства бытия Божия в устах такого человека! Это — ново и оригинально... «Ах, человеческие пороки, — восклицает он, — несмотря на все ужасы, которые мы в них усматриваем, доказывают (уже самой своей распространенностью) неудержимое влече­ние человека к Бесконечному... Но, увы, влечение это ча­сто сбивается с пути!.. В своем ослеплении он забывает, что играет с более лукавым и более сильным, чем он сам, и что Дух Зла, получив один его волосок, завладеет его го­ловой. И вот этот видимый Владыка видимого мира (я го­ворю о человеке) захотел создать себе Рай при помощи фармацевтических средств и возбуждающих напитков, уподобляясь маниаку, который вздумал бы заменить со­лидную мебель и настоящие сады — рисунками на холсте, вставленными в рамы. Этим извращением влечения к Бесконечному и объясняются, по-моему, все преступные эксцессы — от уединенного, сосредоточенного опьянения писателя, который случайно прибег к опию для облегче­ния физических страданий и, открыв в нем источник убийственных наслаждений, сделал его светилом своего духовного мира и подчинил ему весь склад своей жизни, — до самого последнего пьяницы предместий, который с ду­шой, объятой пламенем славы и величия, валяется в грязи на проезжей дороге...»49

Приводить научные данные в доказательство вреда от потребления спиртных напитков — излишнее дело. Осо­бенно много свидетельств против алкоголя можно найти у психиатров.

Как вредно, например, потребление пива при лечении душевных болезней, говорят опубликованные важные на­блюдения английского специалиста по психическим бо­лезням, доктора Claye Shawe. Он сообщает, что в заведуемом им заведении для душевнобольных выздоровела почти половина (46,97 %) поступивших в него, как только была прекращена выдача пива больным. Как после этого не ска­зать было известному германскому психиатру профессору Гитунгу, что «пьянство есть душевная болезнь и 4/5 всех убийств обусловлены этим пороком». Ведь примеры у них, а впрочем и у нас всех, — перед глазами.

Цитаты, повторяю, приводить считаю излишним, пото­му что пьянство — это такой порок, при котором не только слова, но и телесные наказания не действуют. Одна только благодать Св. Духа сильна избавить человека от этого смертельного недуга.

Отравление опиумом, гашишем и тому подобным

1. Пропуская описание всей невозможной по цинизму и разврату обстановки притонов, в которых проводят время заправские восточные курильщики опиума, и описание существа самого наслаждения — обо всем этом можно прочесть хотя бы у К. Фаррера50, — приведу из его книги только краткую выдержку из заключительной главы, в ко­торой описываются душевные и физические мучения сладострастника, заканчивающиеся полным сумасшествием, — мучения, которые ожидают его как расплата за все...

«Конец, конец всему... О, какие муки я испытываю! Огонь добела раскалил мои внутренности. Внутри у меня рана, от глотки до пяток. Сплошная рана, ничего не щадя­щая рана, ни вен, ни кишок, низвергающая вечное пламя. Все реки, озера, моря, океаны не могли бы затушить этот огонь. И так все время, все время, без остановки, без пере­дышки, без сна... А жажда, а голод при опиуме! Я подобен осужденному, у которого для утоления пожирающей его жажды остался один расплавленный свинец... Осужден­ный! Да, да, осужденный. Геенна, в которую я ввергнут, имеет две казни, к сознанию прибавляется отверженность, к страданию плоти — страдание духа, к огню — кошмар... Кошмары! Никто, кроме курильщиков опиума, не знает, что такое кошмар... [Следует описание последнего, и все за­канчивается галлюцинациями наяву и диким безумным криком.] А! А! А! Помогите!»

2. Гашиш, как и все прочие яды (много еще осталось у меня неперечисленных, например кокаин, морфий и дру­гие), дает свои наслаждения и приносит свои мучения и наказание. Описывать их нет необходимости. За нас это сделали уже другие51.

Со своей стороны, сделаем только одно замечание: безмерна ненависть диавола к роду человеческому, который он ввергает, вместо обещанного рая, в ад еще здесь, на земле, и велики заблуждения и неразумие людей, платящих за этот обман собственными невыразимыми мучениями и добро­вольным отказом от вечного и истинного блаженства!..

 

§ 3. Сквернословие: «площадная матерная брань», «словесный эксгибиционизм».

 

Сквернословие — гнусный порок, который в Священном Писании приравнивается к смертному греху (Еф. 5, 4-5). От него сто­нет мать-земля Русская, им растлены ду­ши и уста великих философов и писате­лей, которые еще стараются учить других добру и произносить вслух прекрасные слова, но никак не могут справиться с этой пагубной привычкой, оставаясь наедине, в кругу друзей, когда ничто уже не заставляет сдерживать себя.

Умалилась духовная жизнь — умалилась и проповедь церковная. По ложному ли стыду, по боязни ли упреков за упоминание в храме такого «неудобь сказаемого» — да и несоответствующего — обстановке предмета, по отсутст­вию ли сознания его важности и приносимого им вреда при строении духовной жизни христианина или, наоборот, с отчаяния, что все равно ничего не сделаешь против моря греха, но только подобная проповедь прекратилась. Где прежние Павлы, Киприаны, Василии, Златоусты? Где они, беспощадно, неумолчно обличавшие эту гнусность, из-за которой невозможно положить самое начало спасения? Ведь есть растление тела и есть растление души, и по­скольку душа превосходит тело, а слово есть самое ценное и высокое в человеке, отличающее его от скотов и уподоб­ляющее Богу (сравни: Бог-Слово), постольку растление души и осквернение слова — великий грех в сравнении со всем прочим. Все остальное уже ему сопутствует.

Срамословие — болезнь, которой заболевают, впрочем, добровольно. И как болезнью им занимаются психиатры1, и о происхождении его строят свои гадания историки куль­туры, этнографы, антропологи. Даже филологи (и кажется, больше всех — тоже «науку двигают») заинтересовались данным явлением. В настоящее время на Западе существу­ет целая литература, переводная и оригинальная, на этот счет: многотомные описания всего одной только вещи — полового акта у различных народов и во все времена, ес­тественного и противоестественного, в сопутствующей обстановке которому иногда думают находить условия происхождения срамословия; затем различные словари, сборники матерных слов и выражений и тому подобное2.

Конечно, скажут, это ведь в «научных» целях делается, а не ради удовлетворения страстей безнравственных лю­дей, скупающих порнографические стихотворения, описания, картины, фотографические карточки и прочее. А я скажу: в том ли заключается ваша пресловутая наука, чтобы, надев профессорский вицмундир с докторским значком на нем и вооружившись для приличия латынью, заниматься изучением того, о чем стыдятся говорить между собою и проститутки, когда они не заняты своим ремеслом? Не значит ли это под видом высокой цели заниматься тайком самым гнусным и тонким развратом? Диаволу, конечно, вовсе не нужно, чтобы писатель или великий ученый непременно по публичным домам шатался и растрачивал тем свое здоровье — хотя, как видели мы, и этим он не брезгует,

— но ему гораздо интереснее, чтобы талантливый деятель, благодаря своим помраченным способностям, растлевал людские массы. Если он погибнет, то погибнет только один, а если пустит в народ свои сочинения, отравленные тонким ядом греха, то погубит многих. Диаволу есть чему порадоваться... А вещи такого рода можно делать только под видом важного дела или даже добродетели. Вот и здесь

— наука-де, нужда, хорошая цель преследуется. Но если бы это было так, показать бы надо не только, в чем мерзость порока, но и как от него избавиться, да и религию бы надо к делу привлечь, послушать, что и она скажет. Ведь это ее больше всего касается. Но ничего подобного не наблюдается. Следовательно, и все построение от демонов — сперва тонко обольщаются и растлеваются вожаки «культурного» человечества: ученые, поэты, писатели, а чрез них и обще­ство, читающая публика. А может быть, даже и взаимно.

Срамословие присуще всем векам, местам и народам. Порок этот есть наследие чисто языческое. Он всецело ко­ренится в фаллических культах Древнего Востока, начиная с «глубин сатанинских» (Откр. 2, 24) и темных бездн раз­врата в честь Ваала, Астарты и прочих и кончая классичес­кими наследниками библейского Хама. Причем порок этот и какое-то тайное странное тяготение к нему находятся в прямой зависимости от того, насколько близко стоит чело­век к Богу. И если он отодвигается от Божества, то тотчас же начинает входить в область сатанинскую и приобретать эту скверную привычку — призывать вместо Бога имя лукавого и вместо божественных вещей поминать срамные. И удивительнее всего то, что человек, повторяя в XX веке по Рождестве Христовом некоторые бесстыдные слова и дейст­вия, и не догадывается, кому и чему он этим обязан из тако­го же по счету столетия, но только до Рождества Христова.

Для примера возьму времена более близкие, классичес­кие, именно укажу на суеверные обычаи и средства у греков и римлян. Чтобы оградить себя от враждебных демонов и дурного глаза, они с детства уже — о, коварство тех же де­монов! — навешивали на себя изображение божества (fascinus*)(*фаллический амулет (лат.)), культ которого был возложен на девственниц-весталок (!), а состоял в непристойных словах, действиях и в изображении того, от познания чего девица превращается в женщину (отсюда ведет начало неприличие в показыва­нии кукиша). Рекомендовалось также «сплюнуть на сторо­ну» или три раза к себе в пазуху или выразиться крепко с упоминанием этого срамного божества. Так было более 2000 лет тому назад.

Но вот восклицание распропагандированных деревен­ских парней, рабочих, когда они толпой встречаются с ду­ховным лицом, слышимое так часто у нас теперь: «Держись за пуговицу, поп идет!» Из обычно употребляющихся гру­бых выражений привожу единственно допустимый здесь вариант. Откуда это? Кто их выучил верить в предохрани­тельную силу половых органов против злого влияния, ко­торое в данном случае якобы распространяется — о ужас и кощунство! — священником? Диавол. Это пережиток только что упомянутых классических языческих времен, до сих пор сохранившийся в неприкосновенной чистоте и неизменности и неведомыми для науки путями перебро­шенный демонами из полуденных стран Эллады и Рима в нашу деревню, занесенную снегами, под 55° северной ши­роты в Московской губернии, и в шалаши австралийцев, под субтропическое солнце, на другой конец земного шара. Или наоборот, что все равно.

Профессор В. Богораз (Тан) сообщает почерпнутые из австралийских рассказов дикарей сведения, как надо по­ступать при подобных же встречах с Ьappoma (некиими существами духовного порядка): «Как только заслышишь крики Ьappoma, надо тотчас остановиться и молча переждать, все время потирая рукою свои детородные части». Как у Церкви есть Священное Предание, так и у цивили­зации есть тоже свое предание, передатчики и охранители которого — бесы.

Таким образом, эти скверные чудовищные выражения суть на самом деле «священные» «молитвенные» формулы, обращенные к срамным демонам. Христианин! Употребляя их, подумай, кому ты служишь вместо Бога, кому молишь­ся, что ты делаешь. Ты не просто совершаешь легкомыс­ленное дело, не простую грубую шутку допускаешь, слова твои не простое колебание воздушных волн. Но ты произ­носишь — хотя, несчастный, и не веришь в это — страшные заклинания, ты накликаешь и привлекаешь гнуснейших бесов, ты в это время сатане приносишь противоестествен­ную словесную жертву. Ты делаешься, посредством самых смрадных приемов, колдуном, магом, чародеем, быть мо­жет не зная и не хотя того. Однако дело остается делом — и бесы тебя окружают и рукоплещут...

Сквернословие встречается не только в устной речи, но и печатном виде — у писателей, а в среде малограмотных порождает так называемую «заборную литературу». И этот вид порока — не только отличительная особенность наше­го времени, но существовал всегда и везде. Это и понятно, если принять во внимание, что было сказано выше о проис­хождении сквернословия.

В древнем мире «заборная литература» была распрост­ранена не меньше (по качеству и по количеству), чем у нас. Порча стен красивых, побеленных известью или беломра­морных домов древних Эллады и Рима, стен, представлявших такой удобный материал для письма, приводила часто хозяев в отчаяние и заставляла их вывешивать следующие объявления: «Прошу здесь ничего не писать». Подобные же предупреждения красовались в общественных местах, потому что и они не были застрахованы от похабников6. Бесстыдными надписями прохожие иногда исчерчивали всю стену дома, так что из самих проходящих уже некото­рые возмущались до глубины своей языческой души и са­ми в свою очередь прибавляли новую надпись, изливая в ней свое негодование. Одну из таких помпеянских надписей (в стихотворной форме даже), где автор удивляется, как еще вся исписанная каменная стена одной базилики от стыда не разрушится, я приведу здесь:

Admiror, paries, te non cecidisse [ruinis?]

 Qui tot scriptorum taedia sustineas*.

(*Я удивляюсь, стена, что ты не разрушилась, выдерживая мерзости стольких писак (лат.))

То же самое двустишие читается на стенах большого театра и амфитеатра Помпеи7. Если принять во внимание еще «кое-что», показываемое в последней «любителям» -туристам в закрытых шкафах, то никто из добрых христи­ан не удивится, что население развратных городов Герку­ланума и Помпеи, которое, предупрежденное сперва страшным землетрясением (5 февраля 63 года до Р. X.) о необходимости покаяться, не вняло этому, но, обстроив­шись едва ли не красивее прежнего, зажило еще хуже и было окончательно истреблено, подобно Содому и Гоморре, гневом Божиим8 чрез извержение Везувия и навсегда погребено под его пеплом и лавою9.

С принятием человечеством христианства, или, вернее сказать, с того времени, когда христианство сделалось гос­подствующей религией и когда люди стали принимать его уже не по убеждению, а по выгоде, порок срамословия от язычников перешел к этим двоеверным христианам10.

В настоящее время сквернословие — повсеместный по­рок (а не только русских, как слишком пристрастно судит С. Венгеров, см. дальше). Даже в так называемой «изящ­ной» литературе, и притом иностранной, авторы не могут обойти его: «...Послышались крепкие слова и брань с упо­минанием о родителях», — живописует в одном из своих главных романов известный американский писатель Джек Лондон11.

Но особенно поразительны и омерзительны факты из личной жизни «вождей» человечества и культурной мыс­ли, разных Гете, Шопенгауэров, Пушкиных, Лермонтовых, языковых, салтыковых-щедриных и множества прочих. Они особенно поучительны для внимательных к своей вну­тренней жизни и заботящихся о чистоте своего сердца. При виде того, как гении и таланты никнут от этой страсти, по­добно цветам перед жаром раскаленной печки, при виде то­го, как у них с души зараза переходит иногда и на тело, и оно начинает гнить, и как ничтожной, «бросовой» вещью делается весь их громадный талант, бессильный, жалкий, никуда не годный, как не восплакаться простым людям и не обратиться за помощью к Богу, Единому Защитнику!.. Если наука и искусство, устанавливающие как законы прекрасного, так и границы дозволенного в изображении дисгармонии и несовершенства, наряду с аристократиче­ским воспитанием не застраховывают от безобразия и бе­зумия сей гнусности, то к чему они? Надо искать других путей... Спросят: где же искать? — В христианстве. А пока я приведу факты.

1.  Известно, что когда Гете приходилось бывать вне придворного круга, то он очень любил употреблять площад­ные словечки и выражения. Об этом говорит Шопенгауэр на основании своего личного опыта.

Вот подлинная цитата из книги «Разговоры и размыш­ления Шопенгауэра» по рукописи, изданной Грисбахом12:

«...Als ich (т. е. Фрауэнштедт. — Еп. Варнава) darauf wieder zu Schopenhauer kam, citierte ich ihm diese Stelle und sagte: "Gothe, der feine Hofmann, scheint doch ausserhalb des Hofes, cynische Ausdrucke sehr geliebt zu haben". "Ja", erwiederte Schopenhauer, "es hat gar Vieles neben einander Platz im Menschen", und er bestatigte mir aus eigener Erfahrung, dass Goethe derbe Ausdrucke geliebt»*.(*«...Когда я снова пришел к Шопенгауэру, я процитировал ему это место и сказал: "Гете, этот изысканный царедворец, когда был не при дворе, кажется, очень любил употреблять циничные выражения". "Да, — возразил Шопенгауэр, — такие вещи часто уживаются в одном человеке". И он подтвердил из собственно­го опыта, что Гете любил крепкие словечки» (нем.))

2. Любил «крепкие словечки» и сам Шопенгауэр13.

3.  У нас в России этот порок свил себе прочное гнездо. Уже знаменитый Козьма Прутков, будучи патриотом, не иначе представляет себе «Родное»14 , как только в следую­щих чертах:

Люблю я слушать русским ухом

На сходках родственную брань...

И, приведя несколько крылатых, как выражался Гомер, словечек, заканчивает:

И так друг друга, с криком вящим,

Язвят в колене восходящем...

Такова «общественная» самодеятельность в деревен­ском парламенте.

Если перейти к настоящим общественным деятелям, увидим то же.

4.  Стоит только бегло полистать, например, переписку нашего первоклассного таланта и поэта А. С. Пушкина, чтобы натолкнуться на множество матерных выражений — «русских титулов», как острил насчет них сам Пушкин. (См. post-scriptum в письме к князю П. А. Вяземскому15, в котором он посылает ему свою знаменитую нецензурную «Телегу жизни». Характерно, что само это письмо он начи­нает с первого же слова площадным ругательством, подоб­ранным в рифму.)

Я освобождаю себя от лишнего и неприятного занятия проставлять страницы с подобными «титулами», которые желающие могут без труда найти в упомянутом академиче­ском издании. Да это и всем известно. В пресловутые «пушкинские» анекдоты и стихи товарищи считают за удальство посвятить (то есть развратить) с первых же дней поступления в школу каждого школьника.

5. Вот новые данные к биографии другого корифея рус­ской поэзии — М. Лермонтова:

«Немецкий писатель Фридрих Боденштедт, поклонник и переводчик Лермонтова, встретил впервые нашего поэта незадолго до его смерти в одном из петербургских ресто­ранов в обществе двух молодых людей. Он оставил любо­пытное описание внешности, приемов и разговоров Лер­монтова. Как ни старается Боденштедт смягчить резкость впечатлений, в рассказе его обрисовывается во весь рост пошловатый и заносчивый офицер, дерзкий и невоздерж­ный на язык, употребляющий постоянно в разговоре не­приличные слова. Язвительные шутки Лермонтова в ушах сентиментального и благовоспитанного немца все время звучали так, как будто кто-нибудь "скреб по стеклу"».

6.  Очень даровитый поэт Н. Языков, про которого сам Пушкин говорил: «Если уж завидовать, так вот кому я должен бы завидовать... Он всех нас, стариков, за пояс за­ткнет!»14 (но не заткнул по той же причине, по какой сги­нуло в больницах и на постели большинство наших та­лантов), — итак, Языков тоже не только не избежал этой страсти, но усугубил ее еще и кощунственными «слово-вывертами». Образцы его матерщины можно найти у С. Боброва15, который не связывает себя необходимос­тью соблюдать приличия.

7. Вообще же об исключительном процветании порока срамословия на русской почве основательно и вполне откровенно говорил известный критик и литератор С. А. Венгеров16:

«Современный русский интеллигент, самого доброде­тельного и скромного образа жизни, сплошь и рядом отпу­скает такие шутки и выражается такими словами, которые привели бы в краску немецкого сапожника. В какой другой стране, кроме России, можно встретить ту заборную литературу, благодаря которой вы, гуляя с детьми вашими, то и дело должны чем-нибудь отвлекать внимание их от пристального рассматривания стенных надписей. А излюблен­ное трехэтажное словечко наше, которое составляет такую прочную "категорию" русской общественной жизни?.. Ще­дрин в свою поездку по Волге только и слышал, что это слово, которое стоном стояло в воздухе. Сам же покойник, как известно, несмотря на крайне целомудренный17 образ жизни своей, тоже был до последней степени не воздержан в выражениях — очень уж крепко сидела в нем пошехон­ская закваска».

В заключение этого отдела прибавлю еще несколько слов о том мнении (распространенном даже среди порядоч­ных и умных людей), которое оправдывает существование скверной привычки чисто практической выгодой. Приведу изложение этой точки зрения в рассказе знаменитого аме­риканского юмориста Марка Твена «Наброски праздного путешественника».

Капитан Джонс, сообщается здесь, «был глубоко и ис­кренно религиозен, но клялся и ругался, как рыбная торгов­ка. Он считал это вполне извинительным, так как матросы не поняли бы (?! — Еп. Варнава) приказаний, не приправ­ленных ругательствами».

А Джек Лондон, сам прошедший, как известно, голово­кружительный curriculum vitae*,(*жизненный путь (лат.)) выражается еще цинич­нее: «Хорошее ругательство, употребляемое изредка и в нужный момент, — вещь действительная» («Сын Солнца», гл. VI). Хотя и он замечает, что в брани должна быть мера: «Слишком часто ругаться — значит лишать ругательства свойственного им воздействия» (там же). Это уже правила из учебника какой-то сатанинской нравственности.

Но как же смотрит христианство на все это? Говорит ли оно что-либо о матерной брани? Есть ли определенный взгляд, прямая заповедь церковная относительно нее? — Все есть.

Святой апостол Павел повелевает:

«Блуд и всякая нечистота... не должны даже именовать­ся — μηδε ονομαξεσθω — у вас, как прилично святым. Также сквернословие — αισχροτης — и пустословие и смехотворство не приличны вам, а напротив благодарение; ибо знайте, что никакой блудник, или нечистый... не имеет наследия в Царстве Христа и Бога» (Еф. 5, 3-5).

Еще яснее (по греческому тексту) апостол Павел гово­рит в Послании к Колоссянам (3, 8):

«...А теперь вы отложите все: гнев, ярость, злобу, злоре­чие, сквернословие — αισχρολογιαν18 — уст ваших».

О том же, о хранении языка и о заразе, которая распро­страняется от срамословия на все окружающее, говорит и св. апостол Иаков (3, 6-12).

Святые отцы и учители Церкви в первые века христиан­ства, когда христиане постоянно сталкивались с развратны­ми язычниками, были вынуждены непрестанно напоминать верующим об их высоком звании, чтобы они охраняли себя и опасались, как бы не заразиться самим тою же смрадною привычкой, которой больны язычники. Вместе с тем они разъясняли, в чем состоит истинное существо порока.

Так, Климент Александрийский22 еще в конце II века по Рождестве Христовом на своих лекциях поучал слушате­лей катехизаторской школы в Александрии, готовившихся к принятию крещения:

«От неблагопристойных речей мы не только сами долж­ны воздерживаться, но строгостью своего взгляда, отвора­чиванием головы, так называемым морщением носа, а часто и жестким словом намордник набрасывать на уста и тем, кто вдается в такие речи. Ибо исходящее из уст, говорится, оскверняет человека (Мф. 15, 18)...

Не менее ревниво мы должны охранять себя от приражения к нам неблагопристойных речей; слух верующих во Христа должен быть защищен от этого».

Все дело в употреблении и цели. Ведь, в сущности гово­ря, «ни в словах, коими в нас нравственный стыд вызывает­ся за некоторые органы, ни в самых этих частях тела, ни в половом совокуплении брачной четы... нет ничего такого, чем обозначалось бы в собственном смысле неприличное. Колено, икры и подобные члены не представляют собою чего-либо неприличного ни по наименованиям своим, ни по деятельности; половые же части человека составляют предметы стыда, а не позора. Непристойно, достойно стыда и срама и потому достойно наказания только противоза­конное приведение в действо, потому что истинно не­пристоен лишь грех и его дела. Соответственно этому под речами неблагопристойными в собственном смысле можно разуметь говорение лишь о вещах греховных, напри­мер о любодеянии, педерастии и тому подобном. Однако же нужно и праздной болтовни избегать».

Выпишу еще цитату из св. Иоанна Златоуста23.

«Хочешь ли знать, сколь великое зло — говорить срамное и постыдное? Всмотрись, как краснеют от твое­го бесстыдства те, которые тебя слушают. В самом деле, что может быть хуже и презреннее человека, бесстыдно срамословящего?.. Как же ты можешь научить целомуд­рию жену, когда бесстыдными глазами возбуждаешь ее идти в распутство? Лучше извергать гнилость изо рта, нежели сквернословие. Если у тебя дурно пахнет изо рта, то ты не прикасаешься к общей трапезе; но когда в ду­ше твоей такой смрад, скажи мне, как ты дерзаешь присту­пать к Тайнам Господним? Если бы кто, взяв нечистый сосуд, положил его на твоей трапезе, такого ты, избив пал­ками, прогнал бы; скажи теперь, ужели ты не думаешь прогневать Бога, когда на трапезу Его (а уста наши и есть трапеза Божия, когда мы приобщаемся таинства евхарис­тии) приносишь слова, гнуснейшие всякого нечистого сосуда? Да и как может быть иначе? Ничто так не прогневляет Его, Святейшего и Чистейшего, как такие слова; ничто не делает людей столь наглыми и бесстыдными, как когда они говорят и слушают подобные слова; ничто так легко не расстраивает нервы целомудрия, как возгорающий­ся от таких слов пламень. Бог вложил в уста твои благовоние, а ты влагаешь в них слова, зловоннее всякого трупа, убива­ешь самую душу и соделываешь ее нечувствительною».

Грех этот настолько немаловажен и требует столь большого внимания для своего искоренения, как со сторо­ны повинного в нем, так и со стороны пастырей, что Цер­ковь даже выносила данный вопрос на обсуждение своих соборов, считая необходимым обращаться к содействию и государственной власти, особенно в тех случаях, когда язычники позволяли себе срамно выражаться в священных для христиан местах, вводя в этот соблазн и самих христи­ан, так что с глубокою скорбью говорил некогда Карфаген­ский собор (318 г.)24: «И изрещи стыд есть... непотребными словами оскорбляют честь матерей семейств и целомудрие других бесчисленных благочестивых жен... так что от при­бежища самыя святыя веры почти убегати нужно бывает».

Как же христианину вести себя в присутствии скверно­словов?

Тут же, во-первых, обратиться умом к Богу, воору­житься Иисусовой молитвой и, во-вторых, если нельзя убежать, то переносить брань с терпением и осуждением себя самого.

Вот примеры: два из времен древних пустынников IV века, третий — из времен нынешних.

В Патерике рассказывается, как братия посетили од­ного святого старца, живущего в пустом месте. Они на­шли вне монастыря его25 отроков, пасущих и говорящих непристойные слова. После того как они открыли ему свои мысли и получили пользу от знания его, говорят ему:

— Авва, как ты терпишь таких отроков и не запрещаешь им, чтобы они не баловали?

—  По немощной природе, братия, — отвечал со смире­нием старец. — Я нахожу иногда дни, когда желал бы за­претить им, и однако же, упрекая самого себя, говорю: ес­ли сего малого не переношу, то как могу перенести, если пошлется мне великое искушение? Поэтому-то я ничего не говорю им, чтобы получить привычку переносить слу­чающееся26.

А в терпении — как старец знал — заключается заповедь и обетование спасения Самого Господа (Мф. 10, 22).

Еще сказывал авва Пафнутий (известный египетский пустынник): «Однажды путешествуя, я по причине тумана сбился с дороги и очутился близ одного селения. Там встретил я некоторых срамно говоривших. Устранившись, я пал перед лицом Бога, осуждая себя самого [в некоторых рукописях: "молясь о грехах своих"]. И вот ангел идет ко мне с мечом и говорит: "Пафнутий! Все осуждающие братии своих погибнут от меча сего. Но ты хорошо сделал, что не осудил их, а смирил себя пред Богом, как будто бы ты совер­шил грех их. Посему имя твое вписано в книгу жизни"»27.

Хотя ангелы не являются нам с такими поучениями, но невидимо мечом действуют несомненно — чрез болезни, внезапную смерть, удары и прочее — хотя бы и не в момент совершения греха, как и о тех срамословивших не сказано, что они были погублены во время своей беседы.

Рассказывает еще о своем духовном отце и старце, иеросхимонахе Александре, затворнике Гефсиманского ски­та (близ Свято-Троицкой Сергиевой Лавры), его ученик, тоже известный старец, почивший недавно, (схи)игумен Зосимовой пустыни, о. Герман28:

«Однажды к о. Александру пришел мирской человек и начал говорить различные мерзости и про себя, и про дру­гих. В то время в келий старца был келейник его; он не вы­терпел того, что пришлось ему слышать от рассказчика и, не желая долее слушать, вышел. После келейник, пришедши к старцу, спросил его:

—  Батюшка, простите, я соблазнился, слыша слова, ко­торые говорил вам тот мирянин. Я думал, и вам слушать это мерзостно?

О. Александр на это отвечал ему:

— Я не слыхал ни слова, — в это время ум старца был занят молитвою, — и ты хорошо сделал, что ушел; не нужно бы совсем слушать с самого начала: немощные духом бегают от этого...»

Как прекрасна добродетель блаженного старца!.. Этот душистый мед целомудрия и чистоты в его устах и в серд­це по сравнению со зловонной сукровицей, истекающей изо рта еще при жизни у разных знаменитых гениев и вож­дей человечества!..

 

§ 4. Любовь «первая» и любовь «мистическая».

 

Я сперва буду говорить о первой из них. В быту и литературе принято считать эту

любовь за столь невинную и даже «святую» вещь, что об этом периоде своей жизни вспоминают, как о чем-то таком, о чем  можно отзываться только с «благоговени­ем» и к чему нужно относиться как к «та­инству». Тут, говорят, и женщина-то не при чем1, следова­тельно, и никакой страсти нет. Я знал многих, в общем скромных, юношей и девушек, которые искренно скорбели и печалились о том, что они «несчастны в любви». Девушки всеми силами ищут себе «идеала» и «героя», для которого хотели бы стать «чистой подругой» и которого могли бы полюбить за его «светлую душу», а юноши ищут «чистую девушку», которой могли бы «посвятить» всю свою жизнь, не требуя взамен «ничего»; но и те и другие не находят же­лаемого2. Одним словом, первая любовь — вещь только до­бродетельная, и ничего чувственного и постыдного в ней нет. Первая краска на щеках влюбленных, скорее, возбуж­дает, даже со стороны старших, желание подтрунить над ними, чем опасение или печаль за осквернение и потемне­ние непорочных доселе душ.

Но люди, конечно, понимают дело по-своему, очень гру­бо, и забывают слова нашего Спасителя, что всякий — πας,, — кто смотрит только — οβλεπωνна женщину с вожде­лением, уже ηδηпрелюбодействовал с нею в сердце сво­ем (Мф. 5, 28). (Понятно, и к женщинам это относится. Господь, как говорит св. Иоанн Златоуст, «везде полагает общие законы и, говоря в назидание главе, то есть мужу, вместе дает наставление и всему телу, то есть и жене. Ибо Он знает, что муж и жена суть единое существо, посему ни­где и не различает пола»3.)

Что же касается самого вожделения, то вовсе не значит, что если оно не будет иметь крайней цели — плотского со­вокупления, то потеряет от этого свой «страстный» (в свя­тоотеческом смысле) характер. Не только поцелуи, но и простые мечты о любимом лице, без всякого физического возбуждения, есть уже страсть.

«Не забывайся, юноша! — говорит св. Иоанн, равноангельный отец горы Синайской. — Я видел, что некоторые от души молились о своих возлюбленных, будучи движимы духом блуда, и думали, что они исполняют долг памяти и закон любви»4,. (Речь идет о молодых монахах, уже распро­стившихся с миром и полагавших, что в сердце у них не ос­талось никакого пристрастия к нему, ибо не чувствовали этого пристрастия; а не понимали они, что враг с ними, но только притаился и явно не видим.)

И у нас во скольких поминаниях записаны у людей, на­чавших спасаться, имена их прежних возлюбленных под предлогом обязанности молиться за всех в силу Христовой любви! Много можно бы, если не должно, говорить по это­му вопросу. Но кто стяжал чувство человека, положенного после своей смерти в передний угол, — пусть у его ног бьет­ся в истерике и его возлюбленная, допустим и это, — кто стяжал, говорю, это чувство мертвости по отношению к миру, выражающее истинное направление и состояние не­лицемерно подвизающегося, тот поймет меня и без этих слов. А кто не имеет подобного чувства, тот — увы! — далек от чистоты сердечной, далек от надежды спасения, далек от того, чтобы надлежаще понимать и понять когда-нибудь прекрасные слова Евангелия, требующие сокрушения сер­дечного, а не остроты ума!.. Все это — кощунство и издева­тельство над словами Христа и Евангелием, а не исполне­ние Его заповедей, и требует, с точки зрения правильного спасения и истинно христианской чистоты, уврачевания и горьких покаянных слез.

В миру — возвращаюсь к прежней мысли — говорят, что первая любовь чиста и невинна.

Да и по существу дела, в силу естественного развития душевно-телесных чувств и самой жизненной практики, благодаря козням невидимых врагов, должно ожидать изве­стной последовательности в развитии этого порока. Не сра­зу, конечно, демон блуда посылает человека к публичным женщинам, но соблюдает тоже своего рода воздержание и постепенность. Ее мы и наблюдаем. Само выражение «пер­вая» (любовь), показывает, что в запасе у него их много.

Шила в мешке не утаишь — говорит пословица. Как ни прикрашивай дело и ни нахваливай, оно себя само покажет, какое оно есть. И если мы обратимся к тем же писателям и ученым, которые на словах внушают обществу мысли о чистоте и невинности первой любви, которой нечего-де опасаться, потому что здесь и женщина ни при чем, и это чувство скорее «дружбой» назвать должно, чем любовью (отсюда так называемая «платоническая» любовь начало берет), и что, наконец, здесь половое чувство в прямом смысле всегда отсутствует и так далее, то на деле увидим у них совсем другое. Все действия, слова и помыслы влюблен­ных в их произведениях носят явно чувственную окраску. Еще Сапфо5 так описывала свое состояние первой любви:

Милая матушка,

Прясть не могу я,

Мне не сидится:

Ноя, тоскуя,

Сердце томится

Здесь взаперти!

Ниточки рвутся,

Руки трясутся,

— Милая матушка,

Дай мне уйти!..6

Известно чувство грусти у юношества, усиливающееся при наступлении весны и с пробуждением природы от зим­него сна. Пресловутые «лунные ночи», «душистая сирень», «соловьи» доводят его иногда до настоящей скорби. Психо­лог профессор И. Сикорский не считает нужным скрывать своего мнения на сей счет и говорит, что это «зависит от стыдливого сознания в себе физической природы». «Этого вида грусть, — добавляет он, — нередко усиливается появ­лением сновидений, раскрывающих чувственную сторону грядущих событий»7. Здесь уже слишком много сказано для охранителя интересов цивилизации.

Содержание романа «Греза» (Le Rкve)* (Название книги и нижеследующие цитаты из нее епископ Варнава дает в собственном переводе. — Прим, составителя.) Эмиля Золя по­казывает ясно, какая неудобоваримая вещь эта первая лю­бовь, когда писатели хотят ее идеализировать. Но приведу несколько строк из истории этого произведения, чтобы ста­ло понятнее, о чем идет речь, и чтобы лучше можно было уразуметь, как сама-то мысль о чистых отношениях между мужчиной и женщиной могла прийти в голову такому пи­сателю, как Золя.

Дело в том, что натурализм сего учителя нравственнос­ти с появлением на свет романа «Земля» (La Terre) — кстати сказать, подвергшегося запрету и цензурным урезкам во всех культурных странах и даже на родине автора — достиг высшей степени своего развития. Дальше идти было уже некуда. Реальная правда известных сторон жизни теряла черты художественности и, нарушая принятые в искусстве границы, переходила в порнографию. Казалось, сам Золя испугался той пропасти, которая разверзлась у него под но­гами, готовая увлечь его самого и тех, кто за ним следовал. И он написал для успокоения общества новый роман под названием «Греза», совершенно отличный от всех ему предшествовавших, скромный, целомудренный. Золя обещал, что его «Грезу» смогут безбоязненно читать даже барышни, и свое обещание исполнил. Но что, в действи­тельности, содержит эта книга?

Скажу только, что, несмотря на все старания Золя изоб­разить чистую, прямо-таки неземную, любовь между моло­дой девушкой и юношей, получается во всех их отношени­ях — один грех. Сам автор наконец запутывается в теме и психологии своих героев, когда говорит, что «она [героиня] до того была чиста нравственно, ее девственно непорочная душа до того надежно [!] защищена бронею неведения добра и зла, что сама она даже не знала, что и ей когда-то волно­вали душу греховные желания, что она всем существом своим изнывала под давлением и от жажды любви, что та лихорадочная дрожь, в которую ее порою бросало по ночам [хорошенькое неведение добра и зла!] могла быть преступ­на» (глава XIII). И это было с «Грезой», с «видением, явив­шимся из незримого мира», с «непорочной», «совершенной праведницей», как называет свою героиню Золя!

Какого же целомудрия после этого требовать «по но­чам» у вдов и замужних женщин?8 — Горе, если христиане будут жительствовать и руководствоваться по книжкам писателей! Ибо даже в то время, когда они насильно, за уши, притягивают к себе добродетель, стараясь изобразить ее как можно прекраснее, получается все тот же блуд, но в виде «повапленного» снаружи гроба с вонючими, смердя­щими костями внутри (Мф. 23, 27).

...Понятна теперь запальчивость Э. Фукса, когда по по­воду постоянно слышимых разговоров о всяких «дружбах» между женщиной и мужчиной, о «невинных» отношениях юношей и девушек в период полового созревания он нако­нец не выдерживает и говорит: «"Тесная дружба" между зрелыми в половом отношении людьми, гордящаяся отсут­ствием какой бы то ни было чувственности, в девяноста случаях из ста — несомненная ерунда и иллюзия. Иллюзия, создаваемая частью из трусости, частью умышленно; в наи­более невинных случаях это самообман»9.

Хорошо описывает зарождение этой болезни — разумею «первую любовь», — ее течение, исход и вместе с тем врачевства против нее епископ Феофан (Затворник):

«Самый верх опасностей для юноши, — говорит он в своей «Аскетике»10, — от обращения с другим полом... В первом своем пробуждении дело это смешивается с потреб­ностью прекрасного, которая со времени пробуждения сво­его заставляет юношу искать себе удовлетворения. Между тем прекрасное мало-помалу начинает в душе его прини­мать образ, и обыкновенно человеческий, потому что мы не находим ничего краше его... Созданный образ носится в го­лове юноши. С этого времени он ищет будто бы прекрасно­го, т. е. идеального, неземного, а между тем встречается с дщерью человеческою и ею уязвляется. Этого-то уязвле­ния больше всего надлежит избегать юноше, потому что это есть болезнь, и болезнь тем опаснейшая, что больному хочется болеть до безумия.

Как отвратить эту язву? Не ходи тем путем, которым до­ходят до уязвления.

Этот путь вот как изображен в одной психологии. Он имеет три поворота.

1)  Сначала пробуждается у юноши какое-то горестное чувство, неизвестно о чем и отчего, отзывающееся, однако ж, тем особенно, что он будто один. Это — чувство одиноче­ства. Из этого чувства тотчас отрождается другое — некото­рая жалость, нежность и внимание к себе. Прежде он жил, как бы не замечая сам себя. Теперь он обращается к себе, осматривает себя и всегда находит, что он не худ, не из по­следних, есть лицо стоящее: начинает чувствовать свою красоту, приятность форм своего тела, или — нравиться се­бе. Этим оканчивается первое движение соблазна к себе. С этих пор юноша обращается к внешнему миру.

2) Это вступление во внешний мир воодушевляется уве­ренностью, что он должен нравиться другим. В этой уверен­ности он смело и как бы победительно выходит на поприще действия и, может быть, впервые поставляет себе законом опрятность, чистоту, нарядность до щегольства; начинает бродить или искать знакомств, как будто без определенной цели, по тайному, однако ж, влечению чего-то ищущего сердца, и при этом старается блистать умом, приятностию в обращении, предупредительным вниманием, вообще всем, чем надеется нравиться. Вместе с тем он дает всю волю преимущественному органу душеобщения — глазу.

3) В этом настроении он похож на порох, подставлен­ный под искры, и скоро встречается с своею болезнью. Взором очей или голосом особенно приятным, как стре­лою пораженный или подстреленный, стоит он сначала несколько в исступлении, от которого пришедши в себя и опомнившись, находит, что его внимание и сердце обра­щены к одному предмету и влекутся к нему с непреодоли­мою силою. С этой поры сердце начинает снедаться тос­кою; юноша уныл, погружен в себя, занят чем-то важным, ищет, как будто что потерял, и что ни делает, делает для одного лица и как бы в присутствии его. Он точно поте­рянный, сон и еда нейдут ему на ум, обычные дела забыты и приходят в расстройство; ему ничто не дорого. Он болен лютою болезнью, которая щемит сердце, стесняет дыха­ние, сушит самые источники жизни. Вот постепенный ход уязвлений!

И само собою видно, чего должно опасаться юноше, что­бы не впасть в эту беду. Не ходи этою дорогою! Прогоняй предвестников — неопределенную грусть и чувство одино­чества. Делай им наперекор: стало грустно — не мечтай, а начни делать что-нибудь серьезное со вниманием — и пройдет. Стала зарождаться жалость к себе или чувство своего хорошества — поспеши отрезвить себя и отогнать эту блажь какою-нибудь суровостью и жестокостью к себе, особенно выяснением здравого понятия о ничтожности то­го, что лезет в голову. Случайное или намеренное униже­ние в этом случае было бы как вода на огонь... Подавить и прогнать это чувство надобно озаботиться особенно пото­му, что тут начало движения. Остановись тут — дальше не пойдешь: не родится ни желание нравиться, ни искание на­рядов и щегольства, ни охоты на посещения. Прорвутся эти — и с ними борись. Какая надежная в этом случае ограда — строгая дисциплина во всем, труд телесный и еще более го­ловной! Усиль занятия, сиди дома, не развлекайся. Нужно выйти — храни чувства, бегай другого пола, главное же — молись».

Двумя сходными способами искушает демон блуда, когда хочет действовать более или менее тонко. Один вид искушений направлен против мирян, а другой — против иноков или подражающих их жизни мирян.

Юношам и девушкам, не познавшим еще греха, внушает сперва нежелание плотской сласти на деле, а поддерживает их внимание на туманной мечте, «идеале», заставляет про­бавляться только «намеками» на свои чувства, а не выра­жать их в «признании»; само признание кажется в одно и то же время и желанным, и невозможным, так что когда этот миг начинает приближаться, то влюбленные убегают от него. Не доводить дело до «объяснения», а между тем всеми другими способами, по-видимому самыми невинны­ми (например дозволением себе оказать услугу никому иному из присутствующих, как только любимому челове­ку, особой внимательностью, предупредительностью, за­держиванием глаз, руки при прощанье и прочее и прочее), показывать, что известный человек симпатичен, — в этом находят особую прелесть. И всякие другие бесчисленные изобретения существуют у демонов на этот счет, внушени­ем которых они стараются, повторяю, не сосредотачивать внимания на страстных чувствах и в то же время постоян­но подогревать их тонко и легонько волновать. Отсюда и влечение, и боязнь первого поцелуя, и прочее. Конечно, и побочные причины здесь действуют: естественная стыдли­вость, внушения ангела-хранителя и другое.

В общем, это состояние влюбленных есть полный блуд, настоящий, но тонкий, в помыслах и в сердце только совер­шаемый, а не осуществляемый в грубой форме. Все оболь­щения его заключаются в том особенно, что участвующие в нем сами не сознают, что делают грех (отсюда им ничего не стоит назначить свидание в церкви, здесь же передать запи­сочку и прочее), и думают, наоборот, что они его боятся и избегают...

С искренно подвизающимися монахами и желающими спастись мирянами и мирянками диавол поступает не­сколько по-иному. Им нечего уже внушать, чтобы они не стремились к плотской сласти, они и сами это знают и хо­рошо помнят, для того и пошли на подвиг. Как же их взбудоражить и увлечь в блуд? Внушить помыслы срамные?« Это грубо. Подвижник, а также усердный, скромный миря­нин на это не пойдут добровольно; значит, если демону на них напасть и наполнить их души срамными и нелепыми мечтаниями, то этим он только окажет подвизающимся услугу и предоставит возможность получить несколько новых венцов (при условии, конечно, борьбы и сопротив­ления блудным помыслам со стороны спасающихся).

И вот враг пользуется более тонким способом. Он лишь примешивает блудную страсть к «идеалу», теперь уже ре­лигиозному, но сильно ее не возбуждает. И получается то, о чем выше говорит св. Иоанн Лествичник, — человек как будто молится, а на самом деле совершает блуд, как будто в духовнике видит своего спасителя и единственную в мире духовную опору, а в действительности интересуется и ув­лекается его личностью. На высших степенях подвига де­моны пробуждают мечтательность в человеке, подделывая ее под «озарения Св. Духа», под «божественную любовь», которою горели истинно духоносные отцы11 и преподоб­ные матери. Таким образом возникает любовь, которую я назову «мистической».

В чем же она выражается, в каких действиях и поступках?

Разберем сначала чувства духовных дочерей к своим ду­ховным отцам, а также взаимоотношения братьев и сестер по вере и старческому окормлению. Другие случаи каждый может потом сам разобрать.

Великое дело — духовное руководство. Без него преус­петь человеку невозможно, хотя вообще спастись есть на­дежда. Посему надо как зеницу ока беречь его чистоту, ибо, зная его ценность, бесы прежде всего направляют свои ми­ны и фугасы под эту крепость. Взять ее — значит взять в плен всего человека. Всякие средства демоны употребляют, чтобы уничтожить или ослабить старческое руководство,12 в данном случае они стараются осквернить его самой смраднейшей из страстей. И когда духовные дети (дочери, конечно, в большей степени, чем сыновья, хотя и те, по-сво­ему, страдают той же болезнью) поддаются этому искуше­нию, мы наблюдаем следующую картину.

Прежде всего, центр внимания у них с плача о собст­венных грехах и сознания своего недостоинства даже ды­шать одним воздухом с какими-нибудь прокаженными и самыми последними, презираемыми в обществе людьми переносится на радость общения с известными наставни­ками и на восторги от их благодатных даров, прозорливос­ти и чудотворения...13

В этом еще блуда, о котором я хочу говорить, нет, но пу­ти ему уже приуготовляются. Вскоре диавол уводит вни­мание еще дальше от той черты, на которой оно должно стоять, а именно — на личность духовного отца. И все под предлогом изыскания благодати. Удобство для врага до­ставляет то обстоятельство, что благодать неотделима в данном случае от личности, ибо именно чрез последнюю проявляется и изливается на окружающих.

И вот — начинают эту благодать отыскивать везде и во всем и, найдя, интересуются уже не ею, а тем телесным ор­ганом, через который они ее получают. Я не отрицаю того, что, действительно, у святых все тело благодатно14, но внимание новоначалъных не должно останавливаться на внешнем облике подвижника. Действительно, очи про­зорливцев полны небесного огня, но смотреть на них бес­стыдно, во все глаза, есть дерзость. Руки их при благосло­вении источают для верующих чудотворные токи, но при этом некоторые обращают слишком большое внимание на форму рук благословляющего. А это опять-таки грех.

Если же почитаемый учитель, хотя бы и имеющий высо­кий сан, не является духоносной личностью, то греха еще больше, потому что развиваться ему ничто не препятствует. Тогда, немного спустя, всё начинает «нравиться»: голос (при возгласах), походка, манеры, обращение. Созданный образ заслоняет наконец подлинное лицо духовного отца. Тех, кто не верит в «святость» нашего избранника, мы на­чинаем ненавидеть; кого старец приближает к себе, к тому ревнуем и тому завидуем. Если есть возможность оттереть этого человека, всячески постараемся сделать это, а недав­но пришедших не допустить к обожаемому духовнику. Если, прийдя в церковь, не застают почитаемую особу, уходят, забыв даже перекреститься.

Но разве благодати в храме не стало, разве Христос ушел из него? Как не вспомнить слова св. апостола Павла: ecu бо своих си ищут, а не яже Христа Иисуса (Флп. 2, 21). Грустно это у него звучит — «все ищут своего»... Какое им дело до Христа, им нужно «батюшку» или владыку такого-то!.. Я знаю, конечно, что при батюшке, особенно духоносном, и епископе, легче молиться, ну и будем благодарны за это Богу, а не щекотать свои чувства и не предаваться пре­лестным восторгам в их присутствии. Не того надо желать, чтобы «светло», «уютно», «тепло» на душе за молитвой было, а чтобы душа наша обрела чувство собственного недо­стоинства перед Богом и чтобы от сознания своих грехов не осталось места желанию искать утешения и восторгов на земле.

Но в исключительных случаях нездоровое отношение к своему духовнику принимает столь ужасную форму, что требует от человека самого пристального внимания к сво­им поступкам и перемен в поведении. Ибо неистовство­вать, встречая выходящее из храма духовенство, откусы­вать пальцы (как это пыталась сделать одна из психопаток, позволю себе так назвать этих несчастных, у о. Иоанна Кронштадтского), рвать «на память» рясы, «вынимать след» и тому подобное — всему этому Божественное Писа­ние не учит. Напротив, из Евангелия мы узнаем, что жены, шедшие за Христом, находясь даже в великой скорби, кри­чали лишь вслед — οπισθενЕму (Мф. 15, 23), смотрели на Господа, но издали απο μακροθεν (Мц. 27, 55), и если прикасались, то лишь к краю одежды Его —του κρασπεδου του ιματιου αυτου(Мц. 9, 20). Самое большее, на что дерзали некоторые, испытывая святейшее покаяние и трепещущую от страха благодарность за свое спасение, — это облобызать стопы Его Пречистых ног или только прикоснуться к ним, да и этого иногда не удостаивались, даже несравненная по своей любви к Богу равноапостольная Мария Магдалина (Мф. 28, 9; Лк. 7, 38; Ин. 20, 17).

Я описал только отдельные черты из обстановки, окру­жающей некоторых, даже духоносных, старцев. Если же подобное происходит вокруг неопытных духовников, что случается часто, то остается лишь прийти в великий плач о душах человеческих, искавших спасения и нашедших вме­сто этого одну лишь погибель.

Пусть они глубоко подумают над словами аввы Исидо­ра15, древнего египетского подвижника, сказавшего:

«Ученики должны и любить своих наставников, как отцов, и бояться, как начальников. Ни любовь не должна изгонять страха, ни страх не должен погашать любви».

Святой отец разумеет здесь страх Божий, а не человече­ский, не тот, который происходит от боязни, что духовник «прогонит» и около него другой это место займет.

Еще большим страхом Божиим должны быть проникну­ты взаимоотношения духовных детей. Если ты привязан к старцу, ему вреда не будет, и тебе, если он духоносен, больше этого никакой беды не грозит16, но духовная дружба и братско-сестринские отношения между молодыми людьми не имеют в себе той же нравственной крепости.

Итак, пусть всякий, будучи в духовной овчарне старца, ходит в ней со страхом Божиим, боясь каждый час и каж­дую минуту пришествия мысленного волка. Пусть наблю­дает и то, страхом ли Божиим и любовью ли ради Христа мы привязаны к своему пастырю. Мы должны твердо по­мнить, что испытывание всяких «восторгов», «нервных подъемов» и «оживлений» принадлежит не к истиннохри-стианскому духовному деланию, но — к прелестному, бе­совскому. И так как подобные переживания часто связаны с лицом другого пола, то ощущение «духовной радости» при молитве, безусловно, имеет чувственную подоплеку17

Нужно во всем ограждать себя страхом Божиим, кон­тролировать каждую мысль. Враг не упускает ни одного случая, чтобы не попробовать, не может ли он соблазнить какой-либо вещью, сколь бы невероятным это дело ни каза­лось. Таким образом, он не удерживается и от того, чтобы осквернить наше отношение даже к святым небожителям. К последнему искушению я и перейду.

Встречается этот род искушений исключительно на высших степенях подвига или вообще на почве нездоровой мистики и, в частности, у неправославных. У православных же, если спасаются своим чередом, «не борзяся», мне ка­жется, проявляется разве только в хульных помыслах, но сам человек здесь ни в чем не повинен. Когда же упомина­ют о том, будто монахини любят молиться преимущест­венно Спасителю, а монахи — Богоматери, то такие при­меры ничего худого не показывают. Если монахиня есть невеста, обрученная пред всею Церковью святым Крестом и Евангелием своему Небесному Жениху, то как же ей Ему не молиться и не иметь в келье на первом месте Его образа? А что касается иноков, то если они и прибегают к заступничеству Царицы Небесной, то не иначе, как пото­му, что считают себя недостойными обращаться непо­средственно ко Господу. Они исполняют волю и желание Его Самого, вручившего Свою Пречистую Матерь любимому ученику, а чрез него и всему роду человеческому, как Ходатаицу о людских грехах и Матерь для сирот. А монах не есть ли сирота, повторяющий на всякий час с пророком Давидом: Отец мой и мати моя остависта мя, Господь же восприят мя (Пс. 26, 10)? И сам Бог покрывает малых сих... На высших же ступенях совершенства демоны, как от огня, бегут от православных подвижников, разумею­щих добро и зло и то, как надо молиться.

Что же касается инославных, уклонившихся далеко от чистоты веры (различных сектантов, хлыстов и прочих), или даже и православных, но начинающих не по разуму, «дуром» что называется, «на небо лезть», то демоны здесь жестоко издеваются над гордыми и сластолюбивыми людь­ми. Особенно много душевных крушений на этой почве про­исходит в католических монастырях. Несколько примеров такого рода искушений небесполезно будет привести, чтобы показать, как тонко диавол преобразуется во ангела светла и даже в Самого Христа и чистейшее существо Божественной Любви подменяет человеческой чувственностью.

1. Про католическую святую Маргариту-Марию Алакоквийскую ее биограф говорит, что она физически «изнемога­ла от любви» при мысли, что любима не простым человеком, а Христом Богом, то есть «превыше всякой меры»18. Здесь налицо гордость, тщеславие и страстное волнение крови.

2. Про другую, тоже святую, монахиню Бенедиктинско­го ордена Гертруду (XIII в.) рассказывается:

«Страдая от головной боли (не мешает и это принять к сведению. — Еп. Варнава), она старалась во славу Господа облегчить свои страдания, держа во рту некоторые паху­чие вещества (наркотики! — Еп. Варнава). Ей показалось (тоже замечательное выражение жития! — Еп. Варнава), что Господь милостиво склонился к ней и Сам находил утешение в этом запахе. Вдохнув в Себя аромат, Он под­нялся и с довольным видом сказал святым: "Посмотрите на новый подарок, который сделала Мне Моя невеста!"»19

По поводу этого можно только одно сказать, вместе с В.Джемсом: «Нелепый и ребяческий тон нежных излия­ний в любви, приписываемых Христу в этом рассказе, сви­детельствует об умственном убожестве автора»20. В чем же тут «богословие», спрошу еще я от себя, если у человека дурно изо рта пахнет? Не всякие любовники это у своих возлюбленных терпят...21 Впрочем, всю кощунственную безнравственность этого отрывка из «жития» нельзя и измерить...

3. Но с Гертрудой случались еще и не такие вещи. «Од­нажды во время молитвы в часовне она услышала пение:

Sanctus, sanctus, sanctus!* (*«Свят, свят, свят...» — литургическое песнопение. — Прим. еп. Варнавы.)

Сын Божий склонился над ней, подобно самому нежному возлюбленному и, запечатлевая на ее душе сладостный поцелуй, сказал ей при втором Sanctus'e: "При этом Sanctus'e, прославляющем Меня, прими в Моем поцелуе всю святость Моей Божественности"» и прочее, и прочее.

Продолжение сего в следующее воскресение было еще более сладостным и в одинаковой степени отзывающим бо­гохульством (кто хочет, тот сам может ознакомиться с этим местом22).

4. У католической святой Терезы (была такая же мечта­тельница), — говорит не без основания цитированный уже мною В. Джемс, — «представление о религии сводилось, ес­ли можно так выразиться, к бесконечному любовному флирту между поклонником и его божеством»23 (никогда не нужно забывать, что во всех случаях «божество» это с маленькой буквы писать должно. — Еп. Варнава).

5.  После всего этого не удивительно, что «блаженный» Вентурий не нашел ничего лучшего, как избрать для пере­писки с монахиней Маргаритой следующий стиль:

«Своей избранной во Христе, дражайшей деве Марии-Маргарите, рабыне Кротчайшего Распятого, — Вентурий шлет привет, сгорая от желания вкусить сладчайший плод ее девственной груди» (начало одного письма)24.

Вот плод расшатанной (иногда даже искусственно, как мы видели выше) нервной и половой систем! Головные боли, обмороки, систематически25 доведенная до иллю­зий, галлюцинаций и прямых бесовских явлений мечта­тельность и неудержимо-бешеная фантазия, истеричные восторги на половой почве — вот результат неправильно­го духовного делания, результат тем более гибельный и плачевный, что считается множеством людей истинным состоянием пришедшего в бесстрастие человека, достиг­шего полноты меры в созерцании Божественного26.

Прославим Бога за то, что Он сподобил нас стать члена­ми Церкви, где нет подобных явлений и где они бичуются как прелестные и срамные. Не знаю, можно ли вне нее спа­стись, но всячески уверен: достигнуть вне нее совершенства — немыслимое дело.

 

§ 5. Страстная (плотская) любовь. Блуд в собственном и широком смысле.

 

Люди обычно не ограничиваются мыс­ленно-сердечно-словесным развратом, о котором говорено выше. Они стараются осквернить еще и тело. К этому, собствен­но, и клонится все дело. Этою любовью переполнены все романы, ею заканчива­ются «платонические» отношения и «по­этическая» любовь юношества.  На эту любовь люди, не задумываясь, меняют свое спасение и сравнивают ее кощунственно и богохульно с той страшной и непостижимой Божественной Любовью, ради которой Господь принес Себя в жертву за грехи мира, чтобы очистить его от скверны (Ин. 3, 16).

Сравните у Лермонтова:

Что мне сиянье Божьей власти

 И рай святой?

Я перенес земные страсти

Туда с собой...

(«Любовь мертвеца»).

О необходимости похоти и блуда для создания великих шедевров искусства и для «духовного» прогресса культуры сам мир так говорит1:

«Поэт и художник нуждаются в божественном образе... Естественно, что этот идеал воплощается в женских фор­мах, так как одна возвышенная любовь способна зажечь все лучшие мощные силы гения. Чем была Беатриче для Дан­те, тем же была Лаура для Петрарки, Виктория Колонна для Анджелло Буонаротти*(*Микеланджело Буонарроти), Клара Викк для Роберта Шу­мана, Матильда Вэзсидон**(** Матильда Ведендонк.) для Рихарда Вагнера. Не будь прекрасных живых женских образцов, мы не имели бы тех произведений, которые они пробудили в умах художников, "которых божественной рукой взлелеяли и создали любовь и дружба"».

Коротко можно сказать о нашем веке словами преподобнейшего — οσιωτατος2 — Климента, знаменитого в древ­ности пресвитера Александрийской Церкви:

 «В настоящее время, — писал он в конце второго века по Рождестве Христовом о языческом, окружавшем первых христиан, обществе, — жизнь людская отличается крайней разнузданностью нравов. Грех разросся чрезвычайно. По городам разлилась всякого рода безнравственность и уже стала обычной. При домах терпимости стоят женщины и торгуют пред любострастием своим телом... Мужчины про­тивоестественно принимают на себя роль женщин, женщи­ны — мужчин. Есть женщины замуж выходящие, но есть и женящиеся. Все пути к любострастию открыты...

Жалкое зрелище! О, возмутительный образ жизни! Столь прекрасные плоды производит общественная жизнь наших больших городов: мерзости, непотребства, уличных женщин. О, жизнь беззаконная!»3

Как святая Церковь смотрит на все это?

Уже в Ветхом Завете было сказано: «Не прелюбодей­ствуй» (Исх. 20, 14; Втор. 5,18). В Новом же — Господь за­поведует: «Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5, 28).

И если в Ветхом Завете нарушение заповеди о целомуд­рии вызывало страшные наказания и горькие последствия (Быт. 6, 2-7, 13; Числ. 25, 1 и след.; Суд. 16, 4; 1 Цар. 2, 22 и след.)4, то в Новом — казнь еще страшнее (Евр. 6, 4-8; 12, 14-29; Откр. 22, 15).

Столпы и светила Церкви всегда старались выяснить всю тяжесть душевно-телесного падения5 и в то же время стремились всеми способами — лаской, убеждением, прещением, угрозами, отлучениями отвратить от блуда сво­их духовных чад.

Бессловесное, срамное похотение, говорит св. Симеон Новый Богослов6, «воистину есть самый злой враг дейст­венности Святого Духа. Избежим осквернения души, причиняемого такого рода страстными движениями, из­бежим... и самого отвержения и гнева Божия...»

А св. Иоанн Златоуст своим огненным словом так уязв­лял совесть молодых людей своего времени, ходивших к публичным женщинам. (Слова его относятся, конечно, и к нашим, так называемым честным женщинам, удовлетворя­ющим похоть свою и чужую вне законного церковного бра­ка. Ибо «любовница» от проститутки, даже по строгому людскому мнению, отличается только степенью позора.)

 «Одежду, которую носит раб, конечно, ты не согласишь­ся когда-либо надеть, гнушаясь ею по причине нечистоты, но лучше согласишься быть нагим, нежели пользоваться ею, а тело нечистое и скверное, — дерзновенно гремит глас великого учителя7, — которым пользуется не только раб твой, но и другие без числа, ты будешь употреблять во зло и не будешь им гнушаться? Вам стыдно стало слышать это. Стыдитесь дел, а не слов. Я умалчиваю о всем остальном... Скажи мне, не к одной ли и той же ходишь и ты, и раб твой? И, о, если бы только раб, — но ведь и палач! Ты не решился бы взять палача за руку; между тем ту, которая была с ним одно тело, обнимаешь и целуешь — и не трепещешь, не бо­ишься? Не стыдишься? Не краснеешь? Не смущаешься? Говорил я вашим отцам, что скорее надобно вас женить. Впрочем, и вы не изъяты от наказания. Если бы не было много других юношей, целомудренно живущих и прежде и ныне, то, может быть, нашлось бы для вас какое-нибудь оправдание; но так как они существуют, то как можете ска­зать, что мы не были в силах подавить пламя вожделения? Те, которые могли преодолеть, будут вашими обвинителя­ми, потому что они одной с вами природы. Послушайте, что говорит Павел: Мир имейте и святыню, без которой никтоже узрит Господа (Евр. 12, 14). Ужели эта угроза не может устрашить вас? Видишь, что другие всю жизнь хра­нят целомудрие и живут в чистоте; а ты до юношеских лет не хочешь потерпеть? Видишь, что другие тысячекратно препобеждали похоть; а ты и однажды не устоял? Если хотите, я скажу причину. Не молодость тому причиною, потому что тогда все юноши были бы невоздержны; но мы сами себя повергаем на костер. В самом деле, когда ты войдешь в театр и сядешь там, услаждая взор свой обна­женными членами женщин, то, конечно, сначала будешь чувствовать удовольствие, но потом сильный воспламе­нишь в себе жар. Когда видишь женщин, являющихся как бы в образе обнаженного тела; когда и зрелище, и песни не что иное выражают, как только одну гнусную любовь, именно: такая-то, говорят, полюбила такого-то и не имела успеха и удавилась; когда предаются даже преступной люб­ви к матерям; когда все это принимаешь в себя и чрез слух, и чрез женщин, и чрез образы, и даже чрез стариков-мужчин... то как, скажи мне, можешь ты после этого быть целомудрен­ным, когда такие рассказы, такие зрелища, такие слухи обдержат твою душу и потом уступят место таким же сновиде­ниям, потому что душе прирождено видеть во сне призраки многих таких вещей, которых она днем ищет и желает?

Итак, если там и дела видишь срамные, и речи слышишь еще срамнейшие, если раны получаешь, а лекарства не при­нимаешь, то как, в самом деле, не увеличиться гнилости?..»

«Мы хуже язычников, — заключает святой отец, — и пото­му должны стыдиться. Проводить жизнь в целомудрии лег­ко, если захотим, если будем удаляться от того, что вредит».

Из всего вышесказанного необходимо следует, что и в дисциплинарно-каноническом отношении блуд должен рас­цениваться очень строго.

Нужно сказать несколько слов о самом термине «блуд», который обычно понимается у нас в общежитии (и дальше у меня во второй половине параграфа) в широком смысле, именно в значении правонарушений, относящихся вообще к плотской страсти. Но на церковно-юридическом языке блудом называется не просто удовлетворение похоти с кем-либо, а лишь такое, которое происходит между мужчи­ной и свободной от брака женщиною, то есть при котором не наносится обиды и ущерба третьему заинтересованному лицу8.

Таким образом, этим кладется существенное различие между блудом и прелюбодеянием. В последнем случае нано­сится оскорбление чужому брачному союзу. Следовательно, блуд содержит одну вину, а прелюбодеяние — две: отсюда, как увидим ниже, и время покаяния и епитимий разнятся: за блуд полагается отлучение от Св. Тайн на одно число лет, а за прелюбодеяние — на вдвое большее9.

Также должно рассуждать и о скотоложестве и мужеложестве. Пороки эти составляют вид прелюбодеяния, а не блуда, ибо в них также двойная вина, а именно: «...причиня­ется обида чуждому роду, и притом вопреки естеству»10.

Епитимия блудникам положена, в зависимости от степе­ни раскаяния11 и общественного положения согрешивше­го12 и самого состава преступления, разная, именно: отлуче­ние от Св. Тайн на срок от трех до десяти лет. В частности, за растление своей собственной жены до брака полагается четырехлетнее наказание.

Монашествующие и давшие обет девства несут более строгое наказание. Они судятся как прелюбодейцы, то есть в двойной мере, ибо обручились Христу13. Духовное

лицо, обличенное в блуде, в каком бы сане ни находилось, лишается его14.

* * *

Выясним теперь внутреннюю, психологическую, основу и действие блудной страсти, независимо от того, на кого она направлена: на себя ли, на окружающие предметы, на людей или животных...

«Все бесы покушаются сначала помрачить наш ум, а по­том уже внушают то, что хотят; ибо если ум не смежит очей своих, то сокровище наше не будет похищено. Но блудный бес гораздо больше всех употребляет это средство. Часто, помрачив ум, сего владыку, он побуждает и заставляет нас и пред людьми делать то, что одни только сумасшедшие де­лают. Когда же, спустя несколько времени, ум истрезвится, тогда мы стыдимся не только видевших наши бесчинные действия, но и самих себя за непристойные наши поступки, разговоры и движения и ужасаемся о прежнем нашем ос­леплении; почему некоторые, рассуждая о сем, нередко от­ставали от этого зла»15. Некоторые святые отцы утвержда­ют, напротив, что срамные помыслы и похоть рождаются от телесных чувств.

«Весьма часто, — говорят они, — худые помыслы полу­чают вход в сердце от приятного взгляда, или от осязания руки, или от обоняния благовония, или от слышания при­ятного голоса»16.

Вот свидетельство от противоположной стороны, со стороны человека, который проходил «науку страсти неж­ной» под руководством самого блудного беса.

Овидий17, не пропустивший в своем знаменитом Ars amatoria («Искусство любить») ни одной мелочи, которую бы нельзя было так или иначе пустить в дело в целях оболь­щения и обладания женщиною, между прочим, говорит, что часто «пустяки действуют на легкий ум. Многим [ухаживателям] бывало полезно лишь поправить подушку [на кото­рой сидела дама]18 ловко рукою», чтобы подвинуть блудное намерение на добрую половину ближе к желаемой цели.

Parva levis capiunt animos. Fuit utile multis,

Pulvinum facili composuisse manu*19

(*«Глупеньких можно завлечь пустяками. Так, например, многие выигрывали оттого, что любезно поправляли рукой подушку». (Перевод В. Алексеева. СПб., 1914.) — Прим составителя.)

Но в общем, лучше не рассуждать о сокровенных движе­ниях страстей, ибо, с одной стороны, не всегда соответству­ющий порядок у демонов соблюдается (Притч. 14, 6), а с другой — и неполезна для многих эта тонкоразборчивость помыслов. Гораздо безопаснее пребывать им в блаженной простоте, охраняемой смирением. Важнее исследовать бли­жайшие и непосредственные причины блудной страсти.

«С новоначальными телесные падения, — говорит св. Иоанн в своей «Лествице»20, — случаются обыкновенно от наслаждения снедями; со средними они бывают от высокоумия и от той же причины, как и с новоначальными; но с приближающимися к совершенству они случаются только от осуждения ближних».

Из последнего видно, куда должно быть направлено внимание человека, чтобы не впасть в ров бесчестных стра­стей. Прежде всего, особенно новоначалъному нужно не да­вать потачки сластолюбивой плоти. Пусть он вспомнит, что святые угодники Божий даже в старости не попускали себе услаждаться чревоугодием, избегали мягкого ложа и спали на голых досках, одевались в худые ризы. А они уже давно очистились от страстей и могли бы позволить себе и менее жесткие условия жизни. Только в случае необходи­мости, для того чтобы не соблазнять собою немощных, но желающих спасения людей из высшего класса, они вместо грязной, дырявой одежды надевали роскошное платье (как, например, Иоанн Кронштадтский21 и другие).

Но одного не нужно забывать: как целомудрие выше ес­тества человеческого, так и окончательная победа над блу­дом зависит не от нас, но есть дарование Божие. Дарования же Божий вмещаются только в одних смиренных, посему без смирения избавиться от блудной страсти невозможно.

Итак, вот главные средства против сего беса в порядке их легкости, действенности и могущества.

«Кто телесными трудами и потами ведет брань с этим соперником, тот подобен связавшему врага своего слабой веревкой. Кто воюет против него воздержанием и бдением, тот подобен обложившему врага своего железными окова­ми. А кто вооружается смиренномудрием, безгневием и жаждою, тот подобен убившему своего супостата и скрыв­шему его в песке [Исх. 2, 12]. Под именем песка разумей смирение, потому что оно не произращает пажити для стра­стей, но есть земля и пепел [Быт. 18, 27]»22.

Нельзя не упомянуть еще о том, что некоторые пыта­ются иногда победить в себе страсть увещаниями и рас­суждениями. Но, конечно, это напрасная попытка. Ибо кого хотят они убедить, что совершаемое ими худо? Себя или демонов? Если демонов, так их не проймешь, а если себя, то пусть таковые не забудут, что силы в этой мыс­ленной борьбе слишком неравны. На нашей стороне один немощный голый ум, или рассудок, а на противной — бесы, то есть не просто умы23, но умы могущественные, и затем наша же плоть, предательница и пособница бесам24.

Светская литература — это зеркало людских пороков и неисчерпаемая сокровищница человеческой глупости — предоставляет в распоряжение изучающего страсти обиль­ный материал. И, в данном случае, я почерпну из нее не­сколько примеров и фактов, наглядно иллюстрирующих вышеуказанные положения.

Как бес блуда смеется над всеми естественными средст­вами борьбы с ним человека и не боится никаких логических доводов25, видно из дневника Роберта Грелу (из романа «Ученик» П. Бурже)26.

Вот с сокращениями это место.

«Я употреблял все усилия, — пишет он, — для того, что­бы философ убил во мне влюбленного. Я рассуждал: "Я знаю законы душевной жизни. Я не могу применить их к Шарлотте, потому что ее нет здесь. Но я могу применить их к самому себе..." Я обдумывал: "Есть ли средства против любви?" И отвечал: "Да, есть; я их найду'"27. Я обсуждал проект выздоровления, применяя метод математического анализа. Я разлагал эту проблему на составные элементы, сообразно с приемами геометров. Я спрашивал: "Что такое любовь?" И грубо отвечал: "Любовь — это половая потребность"28. Чем ее убить? — Физической усталостью, которая ослабит работу воображения».

Далее описываются «подвиги» этого философа, когда он «стал много ходить», когда его «будили к двум часам» утра и он шел, «куда глаза глядят, шагая почти с бешен­ством29, выбирая самые крутые тропинки, взбираясь на почти недоступные вершины», где он «рисковал сломать себе шею». Но все было напрасно. Физическая усталость сменялась упадком сил, но страсть не проходила.

«Я страдаю от мыслей о ней, — сказал я однажды. — Попро­буем побороть мысль мыслью», — читаем дальше в дневнике.

И Грелу теперь «стал стараться переместить центр сво­его мышления». «Погрузился в научные занятия и меньше, чем в 15 дней, проштудировал с пером в руке 200 страниц "Физиологии" Бонн, и притом самых трудных [для него], трактующих о химии живых тел». Но эти занятия обесси­лили только его ум, сделав Грелу еще менее способным со­противляться навязчивым идеям. «Я понял, — говорит он,— что все было напрасно».

Ошибка нынешних людей заключается в том, что они думают, что страдают только «от мыслей», а на самом деле еще и от бесов. Последнее они чувствуют, но не хотят при­знавать. Так, когда пытаются победить мысль мыслью, то видят, что противные мысли — не просто мысли, но мысли «навязчивые», то есть с которыми сладу нет и перед кото­рыми человек бессилен, которые не связаны никакой логи­кой и для него чужды, посторонни и ненавистны30.

А отсюда что следует? Разберу сперва с христианской точки зрения.

Тело бессильно победить мысль, внушаемую демоном, ибо мысль не зависит от тела, хотя и действует на него. Ум победить блудную мысль сам по себе тоже не может, по­тому что, во-первых, ему противостоит более сильный ум— бесовский и, во-вторых, блудная мысль родится, собст­венно, на почве сердца (Мф. 15, 19)31 и, следовательно, находится вне пределов досягаемости ума. И сколько бы последний ни грозил, ни пытался посредством логики убедить блудную мысль, что она не имеет права входить без его разрешения в сердце, та (то есть вызвавший ее бес) не боится. Что же остается человеку делать? — Одно: вооружить самое сердце, снабдить его оружием борьбы, непобедимым и неприступным для врага. Что же это за вооружение? — Добродетели (Еф. 6, 13-18). Тогда демон, не находя для себя места в сердце человека и никакой поч­вы, чтобы сеять на ней свои плевелы, поневоле должен бу­дет отойти и, если будет действовать, то только внешне, со стороны. Вот почему некоторые из святых десятки лет го­рели огнем блудной страсти (преп. Иоанн Многострадаль­ный32, Пахон33 и другие), но не были им побеждены и были сердцем чужды его, страдали как бы в чужом теле34 добродетели смирения и с нею от всех прочих, приходят демоны и делают с умом и телом человека, что хотят (Мф. 12, 43-45).

Но как в обыкновенной войне бывает, что, если отку­питься чем-нибудь от неприятеля, тот прекращает брань, так и в духовной войне: если демонам дают взятки и уступки, они отступают. Однако душе человека это мало доставляет утешения, ибо и в обычной войне контрибуция ложится тя­желым бременем на завоеванный народ. На примерах все это будет виднее.

Продолжаю выписку из дневника того же Грелу.

«Не уничтожится ли зуд желаний с удовлетворением их?» — думалось ему. И вот, «под предлогом семейных дел, — говорит он, — я поехал на восемь дней в Клермон с твер­дым решением предаться самому бешеному разврату». Ци­ничные подробности я опущу, но скажу, что средство, как увидим ниже, испытанное и ценимое цивилизованным ми­ром, на этот раз мало помогло: «В результате [одержимый бесом блуда] вернулся домой, переполненный горечью». Взятка была мала и принесла только лишний убыток.

Такие примеры можно бы приводить без конца35.

Напомню еще, как те же средства, что и Грелу, против любви применял, например, герой романа О. Мирбо «Гол­гофа», кощунственного уже по одному заглавию. Как все­гда у этого автора, блудные дела изображены здесь крайне откровенно и с неудобными для передачи подробностями. Разница между положениями названных двух героев та, что господину Минтье (у Мирбо) был указан сторонним лицом совершенно правильный выход из его плачевного состояния36.

Совет дает простая деревенская женщина.

«Господин Минтье, — говорит она, — почему вы не по­молитесь Милосердному Господу? Это бы вас облегчило».

Коротко, ясно и просто.

Но столь действенное средство, предложенное барину верующей крестьянкой, на практике только и применяется что крестьянками. Такой хотя бы тип, как Лиза из «Дво­рянского гнезда», — явление единичное. А обычно у гос­под в «дворянских гнездах» были в употреблении иные средства для утишения и погашения возникающих блуд­ных вожделений: они следовали советам Оскара Уайльда и практике Грелу.

Так, помещик Жадовский (Оренбургской губернии) ус­тановил у себя в имении jus primae noctis, так называемое «право первой ночи», а иногда и просто брал девушек для растления, если к тому приключалась ему охота37. Таким же образом врачевал свою страсть помещик Страшинский, который в этом отношении зашел даже дальше, так как имел более утонченные и развращенные вкусы38. Деяния же Ветвицкого, управляющего имениями князя Кочубея в Саратовской губернии39, «Карлы», управляющего в име­нии И. С. Гонецкого40, помещицы Кашкаровой, которая не только не запрещала мужу пользоваться jus primae noctis, но в случае сопротивления приводимых иногда «малолет­них девочек сама помогала ему»41, и множество других этого же рода42 заставляют разумного человека глубоко за­думаться над таинственной сущностью нашей души, спо­собной подниматься до божественной высоты (у святых) и опускаться до глубин сатанинских (Откр. 2, 24).

Но если кто скажет, что это преступные, а не нормаль­ные типы, я могу привести подобные примеры и из высо­кокультурной среды. Ведь нормальность цивилизован­ных людей заключается не в избегании известных вещей, с христианской точки зрения запретных, а лишь в совер­шении их более приличным образом и под благовидным предлогом.

Так, из записок графа Льва Толстого мы узнаем, что отца его уже «около» шестнадцати лет родители соедини­ли «для здоровья» с одной из дворовых девушек43.

Многие врачи и светила современной медицинской на­уки тоже придерживаются последнего способа врачевания половой возбудимости, и так как теперь крепостного права нет, то проповедуют эмансипацию и проституцию. Но нельзя не признать, что это все-таки крайние и исключи­тельные взгляды44. «Я еще не видал, — полемизирует с ними известный цюрихский психиатр Форель45, — чтобы подобное лечение излечивало нервных больных; но видел зато, что пользовавшиеся этим лечением заболевали в кон­це концов еще и венерическими болезнями».

Но, конечно, даже и такие ученые, предлагающие средст­ва от блудной брани, не могут подняться выше тех внешних приемов, которыми думал помочь себе Грелу46. А посему и блудная страсть остается в миру не поддающейся излече­нию. И нечего удивляться, что в обществе бытует взгляд, что молодым людям невозможно удержаться от блуда, а монашество есть противоестественное состояние... Где же человеку удержаться, когда в миру все кругом направлено не на подавление блудной страсти, а на ее развитие, и ког­да средства, почитаемые за самые действенные, на самом деле только вспомогательные, а не главные? Когда же Цер­ковь предлагает миру реальные врачевства, он поднимает их на смех...

Скажу теперь о некоторых тонких бесовских кознях, о которых святые отцы предупреждают спасающихся.

1.  Перед тем как соблазнить человека, невидимый на­ставник блуда обыкновенно внушает ему, что Бог челове­колюбив и простит за страсть, которая-де естественна для человека. А когда ввергнет в ров греха, этот коварный начи­нает шептать нам в уши совершенно противоположное: «Ты погиб; Бог — неумолимый Судия, скоро умрешь и не успеешь покаяться, да и сил у тебя нет, чтобы умолить Бо­га за свои грехопадения». Делают же это для того, чтобы в первом случае легче было вовлечь нас в скверну, а во вто­ром — чтобы привести в отчаяние47.

Примеров сколько угодно. Мнение, что «будто страсть, неодолимо влекущая к половым отношениям, представляет нечто вполне естественное даже для благородных натур»48, довольно широко распространено в культурном обществе49, хотя и находит еще противников50. Что же касается до обы­чая демонов приводить человека, уступившего срамной страсти, к потере веры в милосердного Бога или (если пав­ший и так был не совсем верующим) в подавленное состо­яние с безнадежным взглядом на мир, в котором не может быть счастья, а есть только одни страдания, то действие этого обычая можно видеть на примере Шопенгауэра. Пессимизм его философии объясняется очень просто. Жизнерадостный дотоле философ настолько беззаботно предавался естественным потребностям, что получил нако­нец сифилис51. После этого все его миросозерцание демоны затянули черным флером и мировую жизнь представили в виде страшной бессмыслицы.

2.  Хотя в состоянии печали и уныния мы и не грешим, но демон доволен, потому что в это время мы не можем приносить как следует покаяния, не можем «ни окаявать себя, ни укорять». А когда несколько успокоимся и остро­та отчаяния пройдет, тогда наш искуситель подходит и снова внушает мысль о милосердии Божием, чтобы мы опять пали52.

3. Иногда блудный бес подступает к нам в церкви и дома, когда видит, что мы особенно расположены усердно помо­литься и получить благодатное умиление, вместо этого тон­ко соблазняет душу принять блудную сладость. Результатом обольщения является самоуслаждение и довольство слезами, самою молитвою, в более грубом виде — пением (сравните наши певческие хоры). Мы забываем — я не говорю про тех, которые и не знали этого никогда, — что слезы, молитва, пение и прочее — только средства для спасения, а не цель, не само спасение. С их помощью нам надо привлечь благодать Св. Духа и построить чудное здание души. А ког­да оно будет построено, леса (слезы, произнесение молит­венных слов и прочее) будут убраны53. А если благодати Св. Духа мы не получаем, значит, и дом души у нас не строится; тогда что толку и в приспособлениях этих, и в этих вещах, по существу хороших? Плакать можно и сидя над луком, и «Херувимскую» Архангельского может спеть граммофон­ная пластинка... Итак, христианину нужно следить, не боль­ше ли он хочет доставлять удовольствия себе, чем угождать Богу? Не уподобляется ли он страстному соловью или глу­харю на току при своем пении или молитве?..54

4.  Что видим во сне, того мы никогда не должны ста­раться припоминать, «ибо и то есть в намерении бесов», чтобы посредством ночных сновидений возмущать и оск­вернять днем55 чистоту наших помыслов.

5. Иногда человек, пребывая в шумном обществе, не ис­пытывает никакого искушения, а когда остается один, то ощущает сильную блудную страсть. С особенной лютостью бесы блуда нападают на монахов, а из них — на безмолвников и пустынников, внушая и первым, и вторым, и послед­ним, что они никакой пользы не получают от своего уедине­ния. Когда человек поверит им и соприкоснется с миром, они сперва, для доказательства внушаемой мысли, отходят от человека, а потом внезапно налетают на него и повергают его в такой глубокий ров бесчестных страстей, о котором он раньше никогда и не думал. «Итак, где мы терпим нападе­ния от врагов, там, без сомнения, и сами сильно боремся с ними» и представляем ценность для них ненавистную; «а кто этой брани не чувствует, тот оказывается в дружбе с врагами» и любезен им56.

6.  Должно упомянуть еще об одной разновидности бе­совских козней. Эта напасть бывает обычно с монахами или с мирянами, сильно ревнующими о спасении. В этом случае бес блуда надевает на себя совершенно несвойствен­ную ему личину целомудрия и внушает спасающемуся плач о своей будущей страшной участи. Он наводит на ис­кушаемого им человека «крайнее благоговение и произво­дит в нем источники слез» на молитве и при беседе с жен­щинами подстрекает учить их памятованию о смерти, о последнем суде и даже хранению целомудрия...57 И все это затем, чтобы «эти окаянные, — говорит св. Иоанн Ле-ствичник58, — прельстившись его словами и притворным благоговением, прибегнули к этому волку как к пастырю; но окаяннейший оный, от близкого знакомства получив дерзновение, наконец подвергается падению»59.

7.  Не всегда блудные демоны уходят от человека с той целью, чтобы позднее низложить его блудом. Бывает и дру­гое у них намерение — оставить при нем беса гордости, ко­торый один заменяет собою всех прочих. Последнее мы должны хорошо уразуметь, и если захотим поискать при­меры в миру, особенно среди лиц талантливых и ученых, то найдем их более, чем в достаточном количестве. Со спаса­ющимися бывает, что и Господь охраняет их от блудной страсти, когда им приходится замедлить в миру, среди его суетной обстановки. Быть может, их спасает и молитва духовных отцов. Но случается некоторое омертвение в человеке и оттого, что уже прежде он пресытился тем виденным и слышанным, а потому не чувствует остроты брани60.

8. В плотской брани между духами злобы есть один бес, быстрее и неприметнее которого нет ни одного. Святые от­цы называют движимый им помысл «набегом мысли».

О нем подробно говорилось мною уже раньше61.

В заключение нужно сказать словами преп. Серафима Саровского62: «Лет до тридцати пяти, то есть до преполо­вения земной жизни, велик подвиг бывает человеку в сохранении себя, и многие в сии лета не устаивают в доб­родетели, но совращаются с правого пути к собственным пожеланиям».

«Многие, собрав в молодости многое, — говорит также св. Василий Великий63, — когда достигли они средины жизни и духами злобы воздвигнуты были на них искушения, не перенесли тяготы сей непогоды... и подверглись ущербу во всем ими собранном».

Особенно этот «опасный возраст»64 середины жизни человека сказывается разрушительным образом на жен­щине. Жизнь дает каждому наглядные тому примеры. Светская литература тоже уделяет много внимания этой теме. Достаточно упомянуть здесь, кроме Эльзы Линднер, героини книги Михаэлис, еще о несчастной Жермини Ласарте, кошмарную историю которой изобразили братья Гонкуры. Здесь и погружение в нездоровую атмосферу ложной религиозной мистики, основанной на половом влечении к целибатному священнику65, и истерические припадки, в сущности на той же почве неудовлетворенного желания, и ее трагический конец, когда она падает «ниже самой природы»66.

Можно еще указать на подобные типы у Мирбо («Цве­ты жизни»), Герцена («Кто виноват?») и у многих других.

Наука знает случаи, когда блудная страсть не переставала мучить даже стариков, и не простых, а гениальных филосо­фов и художников. Так, например, Гете, семидесяти двух лет от роду, сделал предложение девятнадцатилетней девице!67

Но унывать не нужно68. Там, в миру и у светских авто­ров в романах, дело действительно безнадежное. Там чело­век ходит в нощи неведения и вне света Христовой Истины и Церкви и посему неминуемо наткнется, яко несть света в нем (Ин. 11, 10). А кто ходит во дни, то есть поучается во Священном Писании и святоотеческих творениях, а глав­ное, приобщается таинствам церковным и в особенности таинству св. причащения, тот не поткнется (Ин. 11, 9). И как бы враг ни старался затмить ему ум и увлечь соблазна­ми мирскими, ничтоже успеет... и сын беззакония не при­ложит озлобити его (Пс. 88, 23). Нужно лишь терпение. Рассказывали о великой подвижнице Древнего Востока, матери Сарре: тринадцать лет она находилась в сильной борьбе с демоном блуда — и никогда не просила Бога о том, чтобы избавиться от сей борьбы, но только взывала: «Боже мой, помоги мне!» И Господь помог. В последний раз, перед уходом, дух блуда, надеясь запнуть ее хоть тще­славием и гордостью, явился ей телесным образом, когда она вошла в уединенную келью свою помолиться, и сказал: «Победила ты меня, Сарра!» «Не я победила тебя, — отве­чала смиренная подвижница, — но Господь Христос»69.

В житиях святых и патериках много приводится случа­ев, показывающих, что, как бы низко человек ни пал, ему никогда не должно отчаиваться не только в своем общем спасении, но и в возможности преуспеяния в духовной жизни70. А неверующие и дерзкие, читая эти повести и лег­комысленно относясь к ним, сами являются виновниками своей гибели и тем оружием, которое дается им Богом для сражения с противником, закалают самих себя71.

 

§ 6. Противоестественные пороки (рукоблудие, женолюбство, мужеложство, скотоложство).

 

Пишущий об этих вещах попадает, как го­ворит св. Иоанн Златоуст1, в положение очень затруднительное, даже невозможное: «Выразившись благопристойно, нельзя тронуть слушателя; а чтобы сильнее пора­зить его, надлежит представить дело яснее во всей его наготе».

Я буду здесь говорить лишь о тех видах и формах противоестественного разврата, о которых говорит само Священное Писание2 , обо всем же ос­тальном умолчу по заповеди (Еф. 5, 3, 12). Но совсем мол­чать тоже нельзя, когда не молчат Сам Бог и Его уста — про­роки и апостолы. Наступило такое время, подобно самым мрачным и беспросветным эпохам древнего языческого ми­ра, когда стало больше порочных, чем целомудренных, когда вот и цвет общества — молодежь гибнет повально, как мухи осенью, от этих страстей, так что разглагольствовать о ка­ком-то ложном стыде, неприличии, щепетильности или опасности научить пороку незнающих не приходится. Те­перь не только «всё» каждому мальчишке и девчонке извест­но, но они сами являются часто учителями других, и даже взрослых (стоит вспомнить только детскую проституцию и предлагающих услуги семи-восьмилетних девочек).

На Писание, святых отцов и постановления Церкви я буду опираться по следующим основаниям:

1. Все мы обязаны знать и исполнять их слова как запове­ди, и если так не поступаем, то на Страшном Суде получим вечное наказание вместе с демонами в аду.

2. В них, в этих словах божественных пророков и апос­толов и Самого Христа, сказывается наш приговор за нару­шение заповедей. Как же относиться к нему безучастно?

3.  Но мало только знать, что это мерзостнейший грех. Ведь если за него положено наказание, то кто будет настоль­ко безумен, чтобы не справиться, пока еще не пришла казнь, какова же его мера? Если в миру этим интересуются прежде всего и в случае ее чрезмерной суровости подают, как гово­рят, на кассацию, то тем более так следует поступать в духов­ной области. Правда, здесь нельзя заявить Богу протест, но зато можно и нужно смириться, плакать, просить и умолять Его о помиловании ради любви Его к людям. А соответствен­но с величиною греха и наказания за него мы должны соразмерить и меру своего раскаяния, своих слез, своей епитимий.

4.  Только у Церкви мы должны просить лекарств для уврачевания наших страстей и только этими средствами пользоваться как безвредными и совершенно исцеляющи­ми. Обращаться же, минуя Церковь, к знахарям, какие бы высокие клички они ни носили — профессоров ли, ученых, докторов медицины и так далее, христианину, особенно в настоящее время, становится прямо-таки вредным3 и во всяком случае недостаточным. Ведь дело не в том только, чтобы не совершать греха на деле, но в том, чтобы уничто­жить саму страсть и изгладить будущее за нес наказание. Сделать, конечно, это врачи не могут. Итак, нужно знать церковные средства врачевания пороков.

5.  Так как больший вред терпит во всем этом все-таки душа, а не тело, то обыкновенно бывает, что по своем об­ращении от тьмы к свету покаяния она, ужасаясь сделан­ного, приходит в уныние и отчаяние. Необходимо, следо­вательно, показать примеры того, как люди, подобным же образом впадшие чрез козни диавольские в ров беззакон­ных страстей, не только выходили из него, но и получали совершенное прощение и водворялись в прежнем своем чине духовном, иногда очень высоком.

6.  Наконец, знать надо и самые козни бесов, посредст­вом которых они искушают нас противоестественными страстями, и ведать, можно ли когда-либо, хотя бы мы и святости достигли, не бояться их.

Малакия, рукоблудие (онанизм, мастурбация *, хиромания, ипсация ** и прочее)

Не льстите себе... — говорит апостол, — ни сквернителе, ни малакии — μαλακοι..Царствия Божия не наследят (1 Кор. 6, 9).

* Сокращенное от мануступрация: manus (лат.) — рука и stuprare (лат.) — осквернять, делать блуд.

** Этот термин в недавнее время (1921 г.) был предложен поль­ским врачом из Кракова, доктором Куркевичем. Он понравил­ся и другим врачам (Гиршфельду, Присману), так как более точно определяет существо порока, не всегда совершаемого по­средством рук. Ипсация — от латинского ipse — «сам»: автор термина хотел отметить, что такой акт совершается человеком над самим собой. (Присман М. Ипсация (онанизм) в освещении современной науки. Берлин: Врач, 1922. С. VIII.)

Вот приговор рукоблудникам. Отца же их — ветхозавет­ного Онана — Бог наказал смертью за совершение этого греха (Быт. 38,9-10). Зло было перед очами Господа то, что он делал, — говорит Библия про Онана, — и Он (Бог) умертвил его4. И в настоящее время Церковь, по правилу Иоанна Постника, назначает совершившему грех (мужчи­не и женщине одинаково) сухоядение и до 100 поклонов на день в продолжение 40 дней.

« Аще же не может сухо ясти, да удержится от причастия (имело значение, когда люди причащались если не еже­дневно, то очень часто. См.: "Основы". Отдел III. Гл. 7. § 5. Таин­ство св. причащения. — Еп. Варнава) одно лето (то есть год. — Еп. В.) и поклонов 50 на всяк день»5.

Взаимное рукоблудие наказывается вдвое, то есть восе­мьюдесятью днями сухоядения (или двумя годами отлуче­ния от Св. Тайн) и пятьюдесятью поклонами на день6. С духовных лиц взыскивается еще, конечно, строже7.

Бегайте блудодеяния, — повторяет апостол Павел (1 Кор. 6,18), — всяк бо грех, егоже аще сотворит человек, кро­ме тела есть; а блудяй во свое тело согрешает — εις το ιδιον — собственный организм расшатывает.

«Уже с давних пор половым излишествам приписывали очень серьезное значение, в смысле влияния на централь­ную нервную систему, — говорит известный психиатр про­фессор П. Ковалевский8. — Дурное влияние этого деяния тем сильнее, чем в более молодом возрасте началось зло­употребление и упорнее продолжалось упражнение. Это влияние злоупотребления отражается как на физической, так и на нравственной и умственной жизни человека. С фи­зической стороны является слабость, разбитость, истоще­ние. В характере — раздражительность, вспыльчивость, скрытность, наклонность к отчуждению и уединению, по­дозрительность и т. п. В умственном отношении — притуп­ление памяти, ограничение сообразительности и вообще умственная отсталость...

Некоторые авторы описывают случаи сумасшествия, обязанные своим происхождением онанизму и мастурба­ции. Sbitzka говорит, что мастурбаторное сумасшествие является преимущественно у мужчин между 13-20 года­ми жизни. Пациенты эти слабы, анемичны, с холодными конечностями... Очень часто у таких больных являются затылочные боли... Из психических признаков, крайне изменчивых, можно указать на отсутствие внимания, рассе­янность, отсутствие выдержки при какой-либо работе, ум­ственную лень и слабость, боязнь, чтобы по лицу не узнали о пороке, — вообще всякие страхи. В дальнейшем течении является: ребячество, собирание ненужных вещей, писанье глупых дневников и т. п. Иногда проявляется наклонность к самоубийству. В менее выраженных случаях является упадок и ослабление нравственности...

Draper говорит, что при онанизме появляется напряже­ние деятельности фантазии, отвращение от противополож­ного пола» и так далее.

Дрэпер совершенно верно подметил дело — диавол мо­жет довести человека до падения не иначе, как через гро­мадный наплыв блудных помыслов до полного опьянения и отуманивания ими9. Причину избегания рукоблудниками женского пола вскрывает ниже преп. Иоанн Лествичник.

«Бесы... ни о чем другом столько не веселятся, как о злосмрадии блуда, и никакой страсти не любят так, как оскверняющую тело»10. И понятно — почему: «Чистота нас усвояет Богу и, сколько возможно, делает Ему подоб­ными»11.

Но ввергнуть только вообще в блуд им мало. И чем че­ловек чище хочет быть и святее, тем, наоборот, более гнус­ными страстями бывает искушаем. Таким образом «диавол все усилие, старание, ухищрение, коварство и все свои коз­ни устремляет к тому, — говорит св. Иоанн Лествичник12, — чтобы проходящие монашеское житие и подвизающиеся на сем поприще, исполненном искушений, были боримы противоестественными страстями. Посему часто, находясь в одном месте с женским полом и не будучи боримы плот­ской похотью, или помыслами, некоторые ублажают себя; а того не разумеют несчастные, что где большая пагуба, там в меньшей нет нужды».

«Думаю, что всеокаянные убийцы, — продолжает свя­той отец, — по двум причинам обыкновенно низвергают нас, бедных, в противоестественные падения: потому что мы везде имеем удобность для таких согрешений и потому что они подвергают нас большей муке. Узнал сказанное тот, кто прежде повелевал дикими ослами, а потом сам был по­руган и порабощен адскими ослами. И питавшийся неког­да хлебом небесным после лишился сего блага. Всего же удивительнее то, что и после его покаяния наставник наш Антоний с горькой скорбью сказал: "Великий столп пал!" Но образ падения скрыл премудрый муж, ибо знал, что бы­вает телесный блуд и без участия иного тела»13.

Случай, на который ссылается св. Иоанн Лествичник, следующий.

Авва Антоний Великий услышал о некоем молодом монахе, что тот сотворил на пути такое чудо: увидев неко­торых старцев, которые путешествовали и от пути утоми­лись, он велел диким ослам подойти и на себе нести стар­цев, пока дойдут до Антония. Старцы рассказали об этом авве Антонию. А он отвечал им:

—  Монах этот, как мне кажется, есть корабль, полный груза. Но не знаю, взойдет ли он в пристань.

Спустя несколько времени, авва Антоний вдруг начал плакать, рвать на себе волосы и рыдать. Ученики спросили его:

— О чем плачешь, авва?

— Сейчас пал великий столп Церкви! — отвечал им ста­рец. Это он говорил о молодом монахе. — Но пойдите сами к нему, — продолжал он, — и посмотрите, что случилось!

Ученики идут и находят монаха сидящим на рогоже и оплакивающим сделанный грех. Увидев учеников Анто­ния, монах говорит им:

— Скажите старцу, чтобы он умолил Бога дать мне толь­ко десять дней жизни, и я надеюсь очистить грех свой.

Но не прошло и пяти дней, как он скончался14.

Видя такую злобу и коварство врагов и зная, что никто не застрахован от падения, мы должны быть крайне осто­рожны.

«Возлегши на постель, — предупреждает преп. Иоанн в своей «Лествице»15, — мы наиболее должны бодрствовать и трезвиться, потому что тогда ум наш один без тела борет­ся с бесами; и если он бывает сластолюбив или исполнен сладострастных мечтаний, то охотно делается предателем».

Поэтому —

«Память смерти да засыпает и да восстает с тобою, и вместе с нею Иисусова молитва единопомышляемая; ибо ничто не может тебе доставить столь сильное заступление во время сна, как сии делания»16.

Вообще же в то время, когда восстают на нас бесы, окру­жив тучею скверных помыслов и влекуще на грех, «вели­кою помощью служат нам: худая одежда, пепел17, стояние всенощное, голод, жажда, палящая язык и немногими кап­лями прохлаждаемая, пребывание при гробах18, а прежде всего смирение сердца и, если есть возможность, отец ду­ховный или усердный брат, скорый на помощь и старый разумом. Ибо я почитаю за чудо, чтобы кто-нибудь мог один сам собою спасти корабль свой от сей пучины»19.

Итак, пусть каждый хорошо помнит, что главное — в смирении и молитве. «Представь Господу немощь своего естества, сознавая во всем свое бессилие, и неощутитель­ным образом получишь дарование целомудрия»20.

В заключение упомяну еще вкратце об одном молодом монахе древних времен, впавшем в грех с самим собою и чрез покаяние вчиненном со святыми отцами.

«Назад тому десять лет, — передавал преп. Иоанн, игумен Раифской пустыни, св. Иоанну, списателю «Лествицы», — я имел здесь брата весьма ревностного и такого подвиж­ника, что видя его горящего духом, трепетал и боялся за него диавольской зависти, чтобы он в быстром течении как-нибудь не преткнул о камень ногу свою, что часто бы­вает с поспешно ходящими. Так и случилось. В глубокий вечер он приходит ко мне, показывает обнаженную язву, требует пластыря, просит прижигания и изъявляет вели­кое смущение духа. Но видя, что врач хочет употребить не весьма жестокое резание (потому что он достоин был ми­лосердия), повергает себя на землю, хватается за ноги вра­ча, орошает их обильными слезами, просит заключения в Темницу21, которую ты видел. "Невозможно мне, — взывал он, — не пойти туда". Наконец он убеждает врача изменить милосердие на жестокость, что в недугующих редко и удивительно. Немедленно поспешает он к тем кающимся и делается сообщником и сострадальцем их. От любви Божией уязвленный в сердце печалью, как мечом, он в восьмой день отошел ко Господу и просил, чтобы ему не делали погребения; но я вынес его сюда и положил с от­цами, как достойного, потому что он, после семи дней рабства, в восьмой разрешился и получил свободу. Некто же [из святых] достоверно узнал, что он не прежде встал от худых и скверных ног моих, как умилостивив Бога. И не удивительно: потому что, восприяв в сердце веру еван­гельской блудницы, с таким же упованием, как и она, омочил слезами он смиренные мои ноги, а Господь сказал, что верующему все возможно (Мф. 9, 23)»22.

Женолюбство (трибадия,* (*От τριβεον — тереть (греч.))

 лесбийская или сапфическая любовь,23 филогиния)24

Разобранной выше страстью открылся ряд противоес­тественных пороков. Онанизм, такой «невинный», «скромный» порок, как думают многие, по сравнению с от­крытым блудом с женщинами, является, с евангельской точки зрения, совсем не невинным, а напротив, противоестественным, чудовищным. Что же говорить о прочих из­вращениях? — Вся хитрость и намерение бесов состоит в том, чтобы так или иначе отвратить человека от другого пола и обратить его вожделение и похоть или на самого се­бя, или на свой собственный пол (таких лиц в специальных книжках называют гомосексуалистами, уркиндами), или, наконец, на животных и на что угодно другое, лишь бы была нарушена заповедь, данная Самим Богом (Быт. 2, 24; Мф. 19, 5-6).

«Смотри, какое большое замешательство произошло с обеих сторон (в мужчинах и женщинах), — говорит св. Ио­анн Златоуст. — Люди сделались врагами себе самим и друг другу. Открыта жестокая брань в разных видах и с разных сторон — брань, которая беззаконнее всякого междоусобия; она разделена на четыре рода, которые все суетны и пре­ступны. Так, не двух и трех, но четырех родов происходила у них брань. Рассуди сам. Двоим, разумею жену и мужа, надлежало составлять одно, как сказано: будете два в плоть едину (Быт. 2, 24). А это производилось склонностью жить не поодиночке (не особо друг от друга), но взаимно сопрягались оба пола. Диавол, истребив сию склонность и дав ей иное направление, разделил между собою полы и во­преки закону Божию из одного целого сделал две части. Хотя Бог сказал: будете два в плоть едину, но диавол еди­ную разделяет на две. Вот первая брань! Опять каждая из этих двух частей начала брань, как одна с другою, так и са­ма с собою. Ибо женщины наносили [речь идет здесь о классическом, языческом, мире — Рим. 1, 26-27] поругание не только мужчинам, но и женщинам, а мужчины восстава­ли друг на друга и на женский пол, как бывает в военной суматохе ночью. Видишь ли вторую и третью брань, чет­вертую и пятую? Но вот и еще брань! Они сверх сказанного восстали на самую природу. Диавол видел, что самое вожделение всего более соединяет полы; посему старался разорвать сей узел, дабы не только противозаконным рас­точением семени пресечь род человеческий, но истребить, вооружив людей друг против друга»25.

Итак, вопиют к небу и привлекают на себя мщение свы­ше эти пороки потому, что идут упорно против заповеди Божией. И женолюбство направлено в сторону от природы, повелевающей женщине стремиться к мужчине, а не к жен­щине.

...Предаде их Бог в страсти безчестия, — говорит апос­тол Павел, — и жены бо их измениша естественную подобу — χρησιν (пользование, употребление) — в презестественную — παρα φυσιν (против природы, вопреки естеству) — в противоестественное употребление (Рим. 1, 26).

Гомосексуальные наклонности проявились у женщин очень рано (разумею историческую постановку и датировку вопроса); гораздо раньше, конечно, выступления на исто­рическую сцену пресловутой Сапфо. По крайней мере, из­вестное место у пророка Иезекииля (16, 17-18) свиде­тельствует об этом. צלמיזכר" цалмей захар, — «мужские изображения» из золота или серебра, о которых идет здесь речь, очень ясно намекают на извращенные склонности женщин того времени. Арабский перевод, назвавший евр. לצ прямо собственным именем «membrum virile»*, (*мужской член (лат.)) не остав­ляет в этом никакого сомнения. Что же касается до «обер­тывания» и «одевания» этих «цалмей захар» «узорчатыми платьями» (ст. 18 ), то это может относиться к ритуальным церемониям фаллического культа26, когда женщины дошли до такой степени безумия, что стали обоготворять своих идольчиков и совершать целое богослужение перед ними.

Но если у евреев встречались половые извращения, то тем более они встречались у финикиян, их учителей в то время. У последних они, конечно, распускались махровым цветом, ибо к этому неминуемо приводил их культ, весь пропитанный нездоровой эротикой. А финикияне были первыми «культурными» учителями греков. И вот мы ви­дим, что греческий Милет, в свою очередь, получает в древности пальму первенства за свои изобретения в этой области27. Выражаясь современным языком, Милет взял патент на производство искусственных механических при­способлений для удовлетворения извращенных потребнос­тей женщин28.

Таким образом, зараза эта, уже по тем данным, которые дала нам в руки история, древнего происхождения. Воз­можно, она берет начало еще со времен Содома и Гомор-ры29. В настоящее время гнусность эта свирепствует между женщинами с неменьшей силой30.

Церковь строго взыскивает за этот порок. И если приве­сти здесь соответствующие церковные правила, то женщи­ны (имею в виду, конечно, тех, кто считает себя христианка­ми), может быть, хоть несколько устрашатся той муки в аду, которая их ожидает, если они не покаются. Вполне законно и естественно порок этот приравнять к мужеложеству; по правилу св. Василия Великого, Церковь отлучает таковых на 15 лет от таинства св. причащения, что для настоящего христианина есть предание сатане и та же геенна31.

Мужеложество (педерастия)

...Такожде и мужие, — глаголет божественный апостол, — оставлыие естественную подобу женска пола, разжего-шася похотию своею друг на друга, мужие на мужех студ содевающе, и возмездие, еже подобаше прелести их, в себе восприемлюще (Рим. 1, 27).

Посему —

..мужеложницы — αρσενοκοιταιЦарствия Божия не наследят (1 Кор. 6, 9-10; ср.: 1 Тим. 1, 10).

Таких лиц Священное Писание, или, вернее, Бог, назы­вает псами, κυνες (ср.: Мф. 7, 6; Откр. 22, 15).

Со всею определенностью было высказано это поло­жение Богом в Ветхом Завете (Втор. 23, 17-18). Из тер­минологии еврейского подлинника ясно, что речь идет не о собаках в буквальном смысле, а об извративших свое естество мужчинах. Чудовищность их греха усугубляется тем, что они свой разврат возвели в богослужение32 (как наши хлысты).

Хотя последнее исчезло, потому что ни в какого Бога люди теперь не верят, но и в настоящее время мы видим очень странные вещи. Цивилизованные ученые XX века, наряду с осуждением «легких» грехов (в силу минималь­ной нравственности, присущей каждому человеку), тут же стараются всеми силами обелить и узаконить самый отвра­тительный разврат. Понятно, конечно, почему — чтобы им не сказали: врачу, изцелися сам (Лк. 4, 23).

На одной странице мы читаем у них, что, например, му­зыкой Вагнера «следует пользоваться с осторожностью» (потому что может возбудить чувственность), а на следую­щей: «Государство не имеет никакого права обрушиваться своими карами на извращенных в половом отношении субъектов»33.

Еще пример. Идеализация известных платоновских взглядов на любовь, которую некоторые философы хотят во что бы то ни стало найти даже там, где ее и быть не может, — яснее я не хочу говорить, — всем уже оскомину наби­ла, до того похвальными песнями ей переполнены разные научные книжки. А на самом деле, «король» древнегречес­кой философии — «голый», говоря словами известной сказки Андерсена. И нам, христианам, нечего бояться* (*Как не боялся и св. Григорий Богослов, когда клеймил всяких Платонов, Сократов, Диогенов и других прямо с церковной ка­федры. Восхваляя истинное подвижничество и божественную любовь иноков к добродетели, он говорит, что она, конечно, «уважительнее, чем Сократова любовь к красоте (стыжусь ска­зать — к отрокам, хотя она прикрывается честным наименова­нием)» (Творения. Ч. 1. М., 1889. С. 103. Слово первое обличительное на царя Юлиана)) оценивать известные поступки, как они того стоят, хотя бы в них повинны были такие корифеи общечеловеческой мысли, как Сократ и Платон, Софокл и Эсхил. Грязь все­гда будет грязь, и никакие хитроумные старания зафилософствовавшегося разума здесь не помогут. И Бэтэ был прав, не побоявшись сказать в лицо ученым, что столпы античной философии и литературы, действительно, голы от всякой добродетели или хотя бы самой общедоступной нравственности и что в основе всех этих «высоких» рас­суждений лежит самая гнусная страсть34. Страсть владела даже стариками, и «величайший» Пиндар, будучи уже на склоне лет, сознается, что «при виде юношески прекрасных тел мальчиков он тает, как воск от огня»35.

...Церковь правилом 62 св. Василия Великого в Третьем каноническом послании .(к Амфилохию) о мужеложниках постановляет: «Кто показал бесстудство на мужчинах, то­му пусть будет распределено время наказания, как и впадшему в грех прелюбодеяния», то есть должен быть отлучен от таинства св. причащения на пятнадцать лет36.

Скотоложество

В Ветхом Завете Бог прямо повелевал предавать смерти повинных в этом грехе.

«Ни с каким скотом не ложись, чтобы излить семя и оск­верниться от него; и женщина не должна становиться пред скотом для совокупления с ним. Это гнусно» (Лев. 18, 23).

«Кто смесится со скотиною, того предать смерти, и скотину убейте. Если женщина пойдет к какой-нибудь скотине, чтобы совокупиться с нею, то убей женщину и скотину; да будут они преданы смерти, кровь их на них» (Лев. 20, 15-16).

В Новом Завете святые первоверховные апостолы Петр и Павел грозят худшим и более грозным прещением — веч­ной мукой (1 Петр. 4, 3-5; 1 Тим. 1, 1).

Такое строгое наказание в Ветхом Завете было необхо­димо в особенности потому, что в Ханаанской земле, куда Бог направлял евреев, да и вообще у окружающих народов, распущенность царствовала в ужасающих размерах. Егип­тянки, например, удержу не знали как в поименованном пороке37, так и вообще в блудодеянии (Быт. 39, 7).

Но нельзя сказать, чтобы и наш век отличался особен­ной чистотой в этом отношении.

Ибо, как мы видели, в то время как Церковь хочет, чтобы ее члены даже не догадывались о существовании подобных пороков, цивилизация смакует их, доставляет потихоньку средства для питания этих страстей и притом имеет дерзость вслух заявлять, что надо уничтожить про­ституцию. Каким же образом? — Любовь сделать «свобод­ной», брак «раскрепостить», женщину извлечь из домашней обстановки и поместить в среду холостых мужчин и так да­лее. Это значит, воспользуюсь сравнением преп. Иоанна Лествичника38, в голодного пса бросать мясом, чтобы тот отстал: как будто человек его отгоняет, а на самом деле при­влекает к себе. Так и здесь.

В настоящее время св. Церковь скотоложников прини­мает в общение после пятнадцатилетней епитимий39 или более,40 а иногда только при исходе жизни, смотря по воз­расту и другим обстоятельствам.41

На этом можно и окончить описание противоестествен­ных страстей42. Приведу в заключение слова ангелов, со­провождавших на мытарствах душу блаженной Феодоры после ее смерти. Когда они миновали беспрепятственно блудные заставы, то ангелы сказали ей:

— Знай, что редкая душа минует их свободно: весь мир погружен во зло соблазнов и скверн, все люди сластолюби­вы и блудолюбивы... Хвалятся власти блудных мытарств, что они одни более всех прочих мытарств наполняют ог­ненное родство во аде43.

Да сохранит нас от всего этого Бог!

 

§ 7. Сребролюбие.

 

«Большая часть премудрых учителей после описанного нами сладострастного мучителя полагают обыкновенно сего тмоглавного беса сребролюбия. Чтобы и нам, немудрым, не изменить порядка пре­мудрых, восхотели и мы последовать тому же распределе­нию и правилу. Итак, если угодно, поговорим немного о сем недуге, а потом скажем вкратце и о врачевании»1.

I. Что такое сребролюбие? — Его свойства

По апостолу, сребролюбие есть идолослужение. И не раз он произносит эти страшные для христианина слова. Любо­стяжание... есть идолослужение, умертвите его, — пишет он к колоссянам (Кол. 3, 5). Знайте, — предупреждает уче­ник Спасов ефесян (Еф. 5, 5), — что никакой... любостяжа-тель, который есть идолослужителъ, не имеет наследия в Царстве Христа и Бога.

Хотя, повторяю, и жестоки эти слова, но нрав сребро­любца, действительно, есть нрав идолослужителя. Он уже не Богу работает, а мамоне, не евангельские заповеди ис­полняет, а то, что велит мамона2.

Бог повелевает: Просящему у тебе дай (Мф. 5,42), мамо­на: «Что имеет, возьми». Бог повелевает: Алчущаго напитай (Мф. 25, 35, 41-42), мамона: «Оставь его». Бог глаголет: Нагого одей (Мф. 25, 36, 43), мамона, напротив: «И послед­нее с него сними». Бог глаголет: Продаждъ имение твое и дождь нищым (Мф. 19, 21); мамона говорит: «Копи деньги, береги про себя, на черный день...» Бог глаголет: Не укради (Мф. 19, 18); мамона, наоборот: «Доставай, как можешь...»3

И, таким образом, скупой и корыстолюбивый во всем отвергает Бога и Его повеления и слушает диавола. Поэто­му святые отцы не находят достаточно слов, чтобы заклей­мить всю мерзостность и отвратительность этого порока.

«Сребролюбие есть поклонение идолам, — говорит св. Иоанн Лествичник4, — дщерь неверия, извинение себя сво­ими немощами... Сребролюбец есть хулитель Евангелия и добровольный отступник».

Бес сребролюбия весьма изворотлив и научает такими же быть и своих последователей. Поэтому можно часто ви­деть, как страсть эта облекается в самую благовидную форму и как сребролюбец сам не верит тому, что он отчаянный скупец и любостяжатель.

Обыкновенно у монахов и у подвизающихся в миру скопление в своих руках каких-либо вещей или денег начи­нается под предлогом благотворения и помощи нищим5. А затем, когда человек, имея постоянно под руками те или иные суммы или вещи, от которых раз и навсегда отрекся, постепенно и незаметно пристрастится к ним, демон тотчас же изменяет тактику нападения — «сжимает руку» челове­ка6, делает немилостивым его сердце7 и доводит своего пленника нередко даже до преступления8.

Иногда — как мы видели (и еще увидим) — происходит перепродажа человека одним бесом другому. Так, «есть бес сребролюбия, который часто принимает лицемерный образ смирения; и есть бес тщеславия, который побуждает к раздаянию милостыни; то же делает и бес сластолюбия»9. На эти тонкие замечания святого Иоанна Лествичника можно всегда найти достаточно примеров в окружающей жизни, надо быть только внимательным.

Вот один из многих. Поэт А. Фет рассказывает о писате­ле И. Тургеневе, что когда однажды они ехали вместе из Полесья и речь зашла о материальных средствах (о которых Тургенев «обыкновенно говорил, что он о них и не дума­ет»), то последний «внезапно самым внушительным обра­зом пропищал10:

— Да вы дайте мне за все мои имения семьдесят тысяч рублей, и я сейчас же вылезу из тарантаса и стану у вас в пыли у ног валяться...»11

Но как бы отвратительны и разнообразны ни были свойства сребролюбия, его никак не должно смешивать с обладанием богатством, которое само по себе не делает человека отвратительным и не имеет никакого отношения к спасению, но, употребленное на исполнение евангельских заповедей, может принести человеку большую духовную пользу, ибо, если он не способен ни к каким подвижничес­ким трудам, может легко возместить их делами милосердия.

Что, действительно, все дело не в богатстве, а в прист­растии к богатству, об этом говорится во многих местах Священного Писания. Я приведу только одно выражение Иисуса Христа из притчи о сеятеле, которое с первого раза можно оставить без внимания, хотя оно имеет большой смысл. (И, кстати сказать, всегда у нас так: надо бы в Евангелии каждое слово, каждую букву рассматривать со всех сторон, почему именно так сказано, а не по-другому; ведь ожидалось лучше вот таким-то образом сказать, а мы без внимания пропускаем целые фразы. А если начнем исследо­вать, то непременно дойдем до сомнения и даже до настоя­щего богохульства: «Почему здесь так сказано, теперь так не делают, это неправильно, это невозможно, это подделано, и этого никогда Христос не говорил, а если говорил, какой же Он Бог...»

Объясняя эту притчу Своим ученикам, Господь между прочим сказал, что одной из причин, по которой люди, слыша слово Божие, не принимают его к сердцу и к делу, является лесть богатства (Мф. 13, 22). Не сказал богат­ство, но лесть — η απατη (обольщение, обманное действие) — богатства. Как и выше не сказал Господь, что век сей по­давляет в душе человека благие порывы и пробуждающее их слово Божие, а выразился: печаль века сего — η μεριμνα (дума, чрезмерная забота, ломанье головы над всякими не­предвиденными обстоятельствами — «как-де проживем, трудно, некогда в церковь ходить, работать надо, сам не до­станешь, а с неба не свалится» и прочие безумные вещи...). Вот Христос все это и врачует. Век тут ничем не виноват, и мир не может насильно погубить человека. Можно и в миру жить, и сыном века сего числиться, а заботами его не обременяться и помощи ждать не от него, а от Единого Истинного Отца Небесного. Также обстоит дело и с богат­ством. Не богатство само по себе бывает причиною гибели человека, а пристрастие к нему. И как точно, метко оха­рактеризовал Господь это состояние обольщения, назвав его «лестью»! Действительно, что такое удовольствия, слава, роскошь? — Одна только пустота, призрак, мираж в пустыне, прелесть в подвижническом смысле. Говорит пророк-псалмопевец: ...уснуша сном своим, «предавшись нерадению и беспечности в жизни», и ничтоже обретоша ecu мужие, «во время Божественного суда», богатства в руках своих, «хотя и были богаты прежде в смертной жиз­ни»12 (Пс. 75, 6).

Из всего вышесказанного следует, что можно быть очень и очень богатым человеком и в то же время не сребролюб­цем и можно не иметь лишнего гроша за душою и быть ве­личайшим скрягой, ибо, как говорит св. Иоанн Лествич-ник13, «любостяжательный за иглу готов состязаться до смерти». В первом случае и богатый может быть величай­шим святым (Авраам, Иов и другие), во втором — полная нищета легко сводит в ад. Потому-то и Господь ублажает не вообще нищих, а только нищих духом (Мф. 5, 3).

II. В каких формах сребролюбие проявляется?

В начале этого параграфа св. Иоанн Лествичник, назвал демона сей страсти тмоглавнъш. В данном случае блиста­тельный светильник рассуждения следует божественному апостолу, который сказал, что сребролюбие корень всем злым (1 Тим. 6, 10). Действительно, существует целая тьма разновидностей страсти любостяжания14. Поэтому я огра­ничусь разбором наиболее главных и примечательных, на­ходящихся у всех перед глазами, то есть свойственных преимущественно мирским, а не подвижникам. Я буду рассматривать различные проявления этой страсти в зависимости от количества или качества вожделеваемых вещей или от напряженности (интенсивности) влечения челове­ка к ним.

У святых отцов находятся более сложные и тонкие принципы деления и различения разновидностей разби­раемой страсти. Так, например, преп. Иоанн Кассиан15 в болезни сребролюбия различает следующие три недуга (формы): 1) «один тот... который, обольщая бедных, вну­шает собирать то, чего они и прежде не имели, когда жили в мире» (пример: Гиезий — 4 Цар. 5, 20); 2) «второй тот, который побуждает опять желать и возвратить то, что ос­тавили в начале своего отречения от мира» (пример: Иуда — Мф. 26, 15-16; Ин. 12, 6); 3) «третий тот, когда кто в на­чале отречения от мира по страху бедности и беспомощ­ности не отвергает богатства мира, но сберегает у себя и деньги и имущество, которые должно бы было отвергнуть в начале самоотвержения». Так поступили Анания и Сап­фира (Деян. 5, 1-10).

Но, конечно, в той или иной степени и мирские с ново­начальными могут извлечь пользу из этих уроков.

1. Сребролюбие в собственном смысле

Святые отцы и великие церковные витии оставили множество блестящих страниц и слов с обличением этой страсти. У Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста и других мы найдем тонкое описание любостяжательных настроений, и потому мне достаточно здесь упомянуть только о главном, основном движении и прояв­лении сребролюбия. Оно характеризуется тем, что ему «все мало». Любостяжатель и сребролюбец — для простоты я буду говорить здесь о них вместе — ненасытны в своих стремлениях. Обладание всеми вещами мира не сможет дать им покой. Рана души сребролюбивой постоянно рас­травляется к тому же непрестанной заботой и опасением, как бы какая-либо малость ее добра не попала в руки посто­ронних и не сделалась источником добра для нуждающих­ся. И невероятное дело — что веселит других, от того само­го сохнет любостяжательный, и нет радости ему от того, что дом его — полная чаша: ведь от всего один убыток, сальную свечку и то нельзя зажечь, сгорит — и нет ее («сало — де­ло тонкое», как говорит Плюшкин у Гоголя). И в таком душевном устроении пребывает сребролюбец в отноше­нии всех вещей — и дорогих, и дешевых, и нужных, и не­нужных, и многих, и немногих. Остальные разновидности этой страсти, о которых скажем ниже, будут, собственно, являться составной частью или следствием сего главного и общего вида.

Болезнь эта так распространена и в то же время отвра­тительна, что и многие светские авторы дали прекрасное ее описание (Мольер, Пушкин, Гоголь, Крылов и другие).

О силе ее дает понятие, например, то обстоятельство, что даже великие, по признанию культурного мира, фило­софы и моралисты, нарочито проповедовавшие отказ от имущества и «опрощение» до мужицких лаптей, на деле были осквернены сей страстью. Характерна в этом смысле обмолвка графа Льва Толстого в письме к поэту Фету (из Уфимской губернии, «с кумыса», от 18 июля 1871 года)16: «Край здесь прекрасный... Я, как и везде, примериваюсь, не купить ли имение».

Но мир и не делает попыток освободиться от власти демона сребролюбия, а наоборот, всячески того поощряет. И оправдывает это самыми благовидными предлогами. Так, вопиющая, с точки зрения Священного Писания, не­справедливость — прием денег под проценты, в рост, — в культурном быту получила законное право, обставлена до мелочей всякими правилами и обоснована даже наукой: существуют целые факультеты и специальные учебные заведения для поддержания и процветания банковского дела. Что пользоваться банком — грех, не приходит в го­лову самому благонамеренному христианину. Но Слово Божие говорит противное. «Взаймы давайте, не ожидая ничего», — сказал Господь Иисус Христос (Лк. 6, 35). Дух Святой, чрез Своего пророка, ублажает человека, который сребра своего не даде в лихву (Псал. 14, 5)17.

2. Стремление к роскоши и комфорту

Если человек обладает хоть в какой-либо ничтожней­шей степени художественным вкусом, то начинает искать не просто многих вещей, но дорогих и выдающихся по своим качествам. Впрочем, это и от тщеславия может происходить, когда какая-нибудь купчиха, родом из деревни, рядится напоказ в аляповатые, но дорогие платья или полунищая конторщица покупает себе дешевых колец и браслетов из «нового» золота и нашивает из плохого сит­ца кофточек, но непременно «по моде, как у богатых».

На почве этой страсти льется много слез и крови чело­веческих, но ослепленные грехом не хотят об этом и по­думать. Прекрасные представительницы женского пола, не могущие переносить, когда у какой-либо их Мими придавят хвост, совершенно спокойно, без всяких упре­ков совести носят на себе рубины и бриллианты, которые без преувеличения можно назвать сгустками пота, слез и крови подобных им людей.

На почве этой страсти создается вся та жуткая атмосфе­ра, какую мы видим, например, среди американских милли­ардеров. Туалеты, приемы, выезды, курьеры с жалованьем высокопоставленного лица, целый штат прислуги, лакеев, горничных, дворецких, экономок, секретарей, управляющих, директоров, а также конюшни, оранжереи, яхты, картинные галереи, путешествия и прочее и прочее, — поглощают всю душу человека и составляют весь смысл его существования. Ничему богоподобному, ничему духовному, ничему истинно прекрасному, даже художественному, в мирском смысле этого слова, здесь уже не остается никакого места.

Человек искусственно старается насадить вокруг себя земной рай (оранжереи Гульда, известные всему миру, по­глотили, например, целые миллионы) — а рая нет. Шесть­сот рабочих и шестьдесят скульпторов, привезенных из Европы, работают в продолжение двух лет, под руководст­вом искуснейших архитекторов, над сооружением дворца бильтов (на углу 5-й аллеи и 51-й улицы в Нью-Йор­ке), дворца, стоившего больше десяти миллионов рублей (за одни бронзовые двери, приобретенные на распродаже в Сан-Донато, заплачено было сто тысяч франков!), но все же от него веет холодом и жутью, — а убогая деревянная келья преподобного Серафима Саровского обвевает душу теплом и умиротворяет тысячи верующих людей.

Отвратительность сей страсти всегда претила здравомыс­лящим людям и вызывала с их стороны в той или иной фор­ме порицание. Оригинальную форму такового избрал один философ, о котором рассказывает св. Иоанн Златоуст18.

Философ этот был как-то приглашен в дом к одной из современных знаменитостей. Дом блистал обильным золо­том и сиял красотою мраморов и колонн, пол был устлан коврами. Гость, войдя в чертоги, вдруг плюнул в лицо хозя­ина. На вопрос последнего о причине наглого поступка он отвечал, что имел необходимость исполнить естественную нужду и, найдя в доме повсюду изящество, был вынужден избрать лицо хозяина...

Впрочем, область сей страсти неисчерпаема, и я на этих немногих строках о ней кончаю.

3. Страсть к старинным и редким вещам (коллекционерство)

Так как предметы страсти в данном случае представля­ют собой исключительную ценность, то в случае их утраты страсть в особенности болезненно терзает сердце своего об­ладателя. Иногда доходит она до смешных, хотя и очень грустных и достойных великого плача, границ. Собирают коллекции из марок, чубуков, старых (кому угодно, ста­ринных) детских свивальников, бабочек и даже блох. Мож­но говорить об этом очень много, потому что здесь и архео­логия как страсть должна быть обличена, когда не только светские ученые, но и люди с богословским образованием и в высоком сане смотрят на каждую икону и священную вещь только с точки зрения археологии, а не благочестия. Таким образом, иконы у них превращаются в настоящих идолов, и, если обстановка храма не «стильна», они не мо­гут молиться.

Страсть коллекционирования настолько иногда сильна, что вконец порабощает человека и делает его сумасшед­шим, маньяком. Потому она заслуженно попала в круг исследований психиатров. В их трудах можно встретить довольно подробные описания ее разновидностей, но, ко­нечно, как всегда, без всяких даже попыток оказать дей­ствительную помощь страждущему человеку.

Так, «Mingazzini19 разделяет коллекционизм на следую­щие группы: моноколлекционизм — собирание одних и тех же предметов; поликоллекционизм — собирание различных предметов без разбора; моноклептоколлекционизм — когда крадутся и хранятся определенные предметы» и так далее.

4. Неудержимое стремление к воровству (клептомания)

Страсть эта, прежде всего, хорошо известна психиат­рам20, окормляющим, так сказать, мирское светское об­щество, но можно находить исключительные случаи ее проявления и в истории аскетизма.

Приводимый ниже пример является назидательным еще и со следующей стороны: он показывает, как легко и в то же время пагубно обращать всякую страсть в навык. Начнет человек с пустяков, пристрастится и уже не может отстать. Понимает, что делает гадость, что совершает грех, плачет, мучается, скорбит, старается выкарабкаться из ямы, в которую спустился незаметно для себя и — сделать этого не в силах...

«Хотите ли, я расскажу вам об одном брате, у которого страсть обратилась в навык? — так начал преп. авва Дорофей одну из своих бесед с братьями. — Вы услышите дело, до­стойное многого плача... Однажды пришел ко мне21 некто из братии и сказал мне:

— Прости меня, отче, и помолись о мне, — я краду и ем.

— Зачем же? Разве ты голоден? — спросил я его.

— Да, я не насыщаюсь за братской трапезой, — отвечал он, — и не могу просить.

Я сказал ему:

— Отчего же ты не пойдешь и не скажешь игумену? Он отвечал мне:

— Стыжусь. Говорю ему:

— Хочешь ли, чтобы я пошел и сказал ему? Он говорит:

— Как тебе угодно, господин.

Итак, я пошел и объявил о сем игумену. Он сказал мне:

— Окажи любовь и позаботься о нем как знаешь.

Тогда я взял его и сказал келарю при нем:

— Окажи любовь и, когда придет к тебе этот брат, давай ему, сколько он хочет, и ни в чем не отказывай ему.

Услышав это, келарь отвечал мне:

— Как ты приказал, так и исполню».

Не могу удержаться, чтобы не прервать рассказ. Сколько действительной любви в этих словах преподоб­ных подвижников: «Окажи любовь»!.. Не забудем, что дело происходило на переломе VI и VII веков, когда монашест­во и подвижничество еще имело в своей среде величайших святых и аскетов и когда поразительные подвиги само­умерщвления находились у всех перед глазами. В обители преп. Серида спасались в это время такие славные отцы, как Варсонофий Великий и Иоанн, называемый Проро­ком. Сам настоятель обители был известный во всей Пале­стине подвижник. И однако, несмотря на все это, какая у них мягкость, отзывчивость, сколько ласки и снисходи­тельности по отношению к немощным братиям, при суро­вой строгости к себе! Они не каждый день и помалу ели черствый хлеб, а для других: «Окажи любовь... бери сколь­ко хочешь и чего хочешь». Не наелся на трапезе, ешь по­сле... И — «сколько желаешь»... Не поставляли, значит, особой добродетели в морении других голодом, хотя бы и в целях подвижничества, и не осуждали, если человек не мог вынести тяжести монастырского искуса. Но всячески облегчали ему путь спасения. Лишь бы он не отчаивался и не падал совершенно.

«Проведя таким образом несколько дней, брат этот опять приходит и говорит мне:

— Прости меня, отче, я снова начал красть. Говорю ему:

— Зачем же? Разве келарь не дает тебе, чего ты хочешь?

— Да, прости меня, он дает мне, чего я желаю, но я сты­жусь его.

— Что же, ты и меня стыдишься? -Нет.

—  Итак, когда хочешь, приходи и бери у меня, но не кради, — сказал ему, ибо у меня тогда была должность в больнице. И он приходил и брал, что хотел.

Но через несколько дней он опять начал красть и при­шел со скорбью и сказал мне:

— Вот я опять краду.

Я спросил его:

— Зачем, брат мой? Разве я не даго тебе, чего ты хочешь?

— Нет, даешь, — отвечал он.

— Что же, ты стыдишься брать у меня? -Нет.

— Так зачем же ты крадешь?

— Прости меня, сам не знаю, зачем, но так просто краду. Тогда я сказал ему:

—  Скажи мне, по крайней мере по правде, что ты дела­ешь с тем, что крадешь?

— Я отдаю это ослу, — отвечал он.

И действительно, оказалось, что этот брат крал куски хлеба, финики, смоквы, лук и вообще все, что он ни нахо­дил, и прятал это — одно под свою постель, другое на ином месте, и наконец не зная, куда это употребить, и видя, что оно портится, он выносил это вон и выбрасывал или отда­вал бессловесным животным.

Вот видите ли, что значит обратить страсть в навык? Видите ли, какого это достойно сожаления, какое это страдание?.. И хорошо сказал авва Нистерой: "Если кто увлекается страстью, то он будет рабом страсти. Благий Бог да избавит нас от злого навыка..."»

III. Вред, наносимый человеку сребролюбием Уже из предыдущего можно видеть, насколько пагубна эта страсть. Она влечет за собою множество иных страстей, которые совершенно не дозволяют душе воспрянуть от дольнего к горнему. «Как пес привязан цепью, так и многостяжательный, — по выражению преп. Нила Синайского22, — связан попечениями».

Страсти, которыми связывает человека сребролюбие, самые злые. Так, непременными спутниками всякого коры­столюбца являются гнев и печаль23. Как ему не гневаться, ведь у него отнимают любимую или «собственную» вещь? И как не печалиться при ее потере, когда с нею связаны жи­во все его воспоминания? Возвыситься до той мысли, что все вещи — Божьи, а не наши, и даны Богом нам во времен­ное пользование для оказания помощи нищим и бедным, чтобы чрез это получить нам вечную жизнь, любостяжательный не может. И поэтому при всяком прикасании ко­го-либо к его вещам у него сразу загорается сердце — «не разбили бы», «не испортили бы», «ведь денег стоит»... Бывает даже так, что человек, отказавшийся в миру от целого состояния, после, в монашестве, дрожит над ничтожным карандашом, английской грошевой булавкой, не понимая, что впадает в еще более гнусное состояние, чем было преж­де (ибо предмет-то пристрастия несравненно презреннее), и совершенно забывая ту высокую цель, ради которой он вышел из мира и посвятил себя Христу.

Отсюда же происходят споры, прекословия, ненависть, хищения, зависть, разлучения, вражды, смущения, злопа­мятство, жестокость и убийства24.

IV. Как избавиться от сребролюбия?

Читатель должен вдуматься в эту фразу. Ему предлежит труд — а заповедует его Бог — избавиться от сребролюбия, а не непременно от стяжаний и богатства. Ибо можно, как я сказал, при богатстве быть не сребролюбивым и, будучи нищим, все время думать о деньгах и мечтать, как бы мы устроили себе жизнь, если бы были сказочными принцами или миллиардерами. Поэтому мы не должны завидовать чужому счастью и зариться на жизнь богатых, как равно и презирать их и негодовать на них, каким бы путем они его ни нажили, хотя бы посредством нашего кровавого пота. А если не так, то в чем будет заключаться высота смирения христианина? Месть — это дело не христианского, а сата­нинского учения. В ней нет любви, основного признака евангельского учения, а только — ненависть. Если мы ни­щи деньгами, но богаты духом, то ничего не теряем, а если наоборот, то, безусловно, сами разжигаем для себя геенну. Богатство не постыдно, а постыдно пристрастие к нему. Итак, прежде всего, устремим свое внимание и все силы на устранение этого недостатка, а впоследствии, если Господь благословит, откажемся и от самого богатства и, наконец, от самих помыслов и желания даже незначительных вещей.

Легко заметить, что существует четыре группы возмож­ных состояний: 1) сребролюбие при богатстве; 2) корысто­любие при нищенстве; 3) беспристрастие при богатстве; 4) нестяжательность при нищенстве.

О первых двух уже сказано, что они влекут человека на дно адово. Но как стяжать беспристрастие при богатстве?

Для сего нужны25:

Вера. Все заботы о «черном дне» начинаются с забвения Промысла Божия и Самого Бога. На все напоминания о Нем у сребролюбцев один ответ: «Сам не будь плох», «под лежачий камень вода не течет». И только тогда успокаи­ваются, когда припрячут «малу толику», «капитальчик». Впрочем, и тогда не успокаиваются. Кстати, еще одна ин­тересная подробность: сребролюбцы очень трудолюбивы и чужды лености. Если это верующий человек, — впро­чем, постоянно можно подобное слышать даже и от неве­рующих, — то «он ежечасно вспоминает слово апостола: праздный да не яст (2 Фес. 3, 10); и другое: руце сии послужисте мне и сущим со мною (Деян. 20, 34)»26. Говорят ему, что в праздник работать грех или что служба в храме идет, а он на это: «Бог труды любит» — и продолжает ра­ботать. И, таким образом, верит и надеется на свои силы, а не на помощь Божию. Поэтому, кто одержим сей страс­тью, должен начинать с обратного, то есть с веры в не­усыпный над нами Промысл Божий, никогда не оставля­ющий истинно работающих Господу.

Память смерти. Кто постоянно помнит о том страшном ответе, который придется ему дать на мытарствах и на Страшном Суде за свои грехи и пристрастия, тот не будет уже привязываться к тленным, ничтожным вещам мира се­го, хотя бы они по оценке последнего стоили и колоссаль­ные суммы. Ибо это чистое безумие — прилеплять помысл к вещам, которые погибнут и от которых придется всене­пременно каждому отказаться.

Опытное ведение Божественной помощи. Кто прибли­зился к Богу с помощью двух предыдущих добродетелей, тот скоро начинает на опыте познавать силу Божию и ви­деть воочию помогающую нам во всем Десницу Господню. И от сего еще более укрепляется в беспристрастии к вещам.

Творение милостыни. Приобретя беспристрастие к ве­щам, христианин привлекает к себе на помощь против сребролюбивого беса еще более сильное и радикальное средство — он начинает творить милостыню и раздавать свое имущество направо и налево. Он только приставлен к своему имению, так зачем же ему и хранить его и властво­вать над ним?

Удаление от мира и нестяжательностъ. Совершив по­двиг милосердия и освободившись с помощью Божией от скорогибнущего, непостоянного богатства, христианин поступает в славное число нищих Христа ради. Он не только отказывается от страсти сребролюбия, но и от предметов, возбуждающих последнее. Но нищенство слав­но, повторяю, только ради Христа, то есть когда соединя­ется с нищенством (смирением) помыслов. Если же мы деньги свои отбросим, а привязанность и воспоминания о них в сердце своем оставим, то ничего не сделаем дельно­го. И потому, как ни велик предыдущий подвиг, но ему не хватает еще послушания.

Послушание. Вот последнее и наилучшее средство про­тив корыстолюбия. Ибо как может человек пристращаться к чему-либо, когда он отдал в распоряжение другого не только имущество, но и тело свое?27 И даже помышления.

Но «отсечение своей воли есть кровопролитие, и для достижения сего человек должен потрудиться до смерти и отвергать волю свою»28. Тогда только он может, как и апо­столы, сказать Христу: Се, мы оставихом вся, — то есть действительно все, не только свои имения, в чем бы они ни заключались, но и свою волю и свои хотения, — и вслед Тебе идохом (Мф. 19, 27).

Это уже есть совершенство.

 

Глава 3. Душевные страсти (с противоядиями).

§ 1. Гнев.

I.     Что такое гнев?

 

Гнев в своей основе есть законная и нужная человеку способность «раздра­жительной»1 части души, которую он как и все прочие, по падении, извратил и сделал, вместо добродетели, страстью. Гнев, по первоначальному плану Творца, должен был быть энергией, ревностью, рвением, которое бы «раздражало», то есть приводило в напряжение, «вожделевательную»2 силу души (пожелание, вожделение, обратившееся теперь <после грехопадения>, подобно гневу, в страсть, именно в похоть) и заставляло последнюю усиленно устремляться горе, к Богу3.

Следовательно, как гнев в состоянии добродетели, то есть в форме божественного рвения, непорочно и законно направлялся до падения3 Адама на Бога (что теперь встре­чается только у святых), так должно теперь, когда гнев принял вид страсти, направить его на диавола, а следова­тельно, чрез это и на пороки. Только в таком случае он доз­волителен.

«Гнев питай на одного только змия, чрез которого ты пал», — говорит св. Григорий Богослов4.

«Памятозлобствуя, памятозлобствуй на бесов и, враж­дуя, враждуй против твоей плоти непрестанно», — учит дру­гой светильник рассуждения, преп. Иоанн Лествичник5.

Однако бывают и исключения6, которыми пользоваться ни новоначальному монаху, ни мирскому человеку не по­добает, и потому я их здесь опускаю.

II. Внешняя картина гнева

Прежде чем перейти к описанию внутреннего состоя­ния гневающегося человека, приведу описание внешней картины гнева, чему многие святые отцы уделяют немало внимания, желая изобразить всю гнусность и отвратительность этого порока.

«У желающих за оскорбление воздать оскорблением, — начинает описание одержимого гневом в одной из своих бесед Василий Великий7, — кровь в сердце кипит, бурля и клокоча, как на сильном огне: устремившись на поверх­ность тела, показывает она разгневанного в ином виде, обыкновенные и всем известные черты его заменив как бы личиной, употребляемой на позорище. У них не узнаешь тех глаз, какие им свойственны и обычны; напротив того, взор блуждает и сверкает огнем. У них зубы скрипят, как у вепрей, когда точат зуб о зуб. Лицо мрачно и налито кро­вью; все тело надуто, жилы готовы лопнуть, оттого что дух взволнован внутреннею бурей. Голос напряжен и жесток, речь несвязна, вдается в излишества, течет нераздельно, не в порядке, невразумительно» и прочее.

Святой отец нарисовал удивительно точный портрет гневающегося человека. Кому эта картина кажется преуве­личенной, тому я приведу для удостоверения еще несколь­ко описаний гнева, расположив их в порядке постепенного нарастания его силы. Примеры эти взяты из научно-меди­цинской и художественной литературы нового времени и, несомненно, далеко оставляют за собой случай, описанный Василием Великим.

1.  Сперва, однако, укажу на зарисовку этой отврати­тельной страсти, сделанную еще Гомером, когда он говорит о Зевсе:

Гневом пылая, он Ату поймал за блестящие кудри,

...рукой завертел и со звездного неба Ринул богиню...8

Картина!

2. «Смуглое, бронзовое лицо его, — пишет Джек Лондон (о Вольфе Ларсене) в своем «Морском волке», — почерне­ло, глаза гневно засверкали. В них не было ни ясности, ни ума — ничего, кроме дикого бешенства сумасшедшего»*. (*Лондон Дж. Морской волк. М., 1915. С. 98.)

3.  Descuret9 рассказывает об одной 64-летней старухе, которую он видел в припадке гнева, несомненно граничив­шим уже с беснованием.

«Ее маленькие глазки сверкали, — говорит он, — лицо было налитое, вены на шее широко растянуты; при этом случился сильный припадок кашля, заставивший ее выплюнуть багрового цвета кровь». Ей помогли тем, что сделали кровопускание.

4. Тот же врач Descuret «приводит случай, когда в продол­жение четырех лет одна молодая женщина внезапно потеря­ла своих двух детей и одного грудного, потому что кормила их грудью немедленно после припадков сильного гнева»10.

Пусть над всем этим подумают люди и не удивляются, когда увидят проявления гнева уже в младенческом возра­сте: не отравляют ли своих детей (иногда до смерти) этой страстью вместе с молоком сами матери?

5.  Гнев бывает иногда так силен, что может привести к смерти самого гневающегося. Так, Вольтер в своих ме­муарах говорит, что фаворитка Людовика XV герцогиня де-Шатору «скоропостижно умерла от последствий бе­шеной вспышки гнева, вызванной ее отставкой»11.

III. Развитие гневной страсти

Теперь вкратце укажу тс стадии, через которые прохо­дит гневная страсть при своем развитии.

Огорчение

Это неприятное чувство, гнездящееся в душе. Напри­мер, оскорбили кого-либо, сказали колкое слово и вот, че­ловеку стало больно, к сердцу подкатило, «защипало».

«Кто разводит огонь, — картинно сравнивает дело авва Дорофей, — тот берет сначала малый уголек: это — слово брата, нанесшего оскорбление. Вот это пока еще только малый уголек: ибо что такое слово брата твоего. Если ты его перенесешь, то ты и погасил уголек»12. Смятохся, то есть сразу дух захватило от гнева, — говорит пророк Да­вид, — и не глаголах, смолчал, — и все прошло (Пс. 76, 5).

Смущение

«Если же будешь думать, — продолжает сравнение авва Дорофей, — "зачем он мне это сказал, и я ему скажу то и то, и если бы он не хотел оскорбить меня, он не сказал бы это­го, и я непременно оскорблю его", — вот ты и подложил лу­чинки или что-либо другое, подобно разводящему огонь, и произвел дым, который есть смущение... Однако же и его, если хочешь, можешь удобно погасить, пока оно еще не ве­лико, молчанием, молитвою, одним поклоном от сердца».

Раздражительность

То чувство, которое кратко и в слабой степени (хотя и остро) испытываешь при огорчении, теперь начинает бур­лить и клокотать в сердце. Сердце, словно от чадящих лу­чинок, наполняется «дымом» и как будто хочет выскочить из груди. Мысли сталкиваются друг с другом, ввергая ум в смятение: «Зачем он мне это сказал? Да как он смеет? Да я ему покажу!..» Но все же человек и в этом случае еще име­ет запас сил для борьбы с собой, хотя ему уже и трудно удерживаться от греха. И пока не поздно, пусть воззовет из глубины души к Тому, Кто некогда запретил буре, после чего мгновенно сделалась тишина (Лк. 8, 24; Мк. 4, 39). — И тогда Бог его помилует. Если же не так, то ты (по авве Дорофею) «уподобляешься человеку, подкладывающему дрова в огонь и еще более разжигающему его, отчего обра­зуется много горящего уголья, и это есть уже гнев».

• Гнев

Он есть открыто выраженное желание зла ближнему. Гнев может быть как долгим, так и кратким. Преп. Иоанн Лествичник рассказывает, на основании собственных на­блюдений, про случай длительного ярко выраженного гне­ва даже при отсутствии лиц, его возбуждающих. Так как де­ло происходило со старцами-отшельниками и в то время, когда святые въявь творили чудеса, то восплачут о своем состоянии те, кто для избавления от этой страсти еще не приложил никаких усилий.

«Сидя, по некоторой нужде, близ келий безмолвствую­щих мужей, — говорит святой отец, — я слышал, как они от досады и гнева наедине злились, как куропатки в клетках, и на огорчивших их, как будто на присутствующих там, на­скакивали...» «И я благочестно советовал им не жить в уединении, — прибавляет великий источник рассуждения преп. Иоанн, — чтобы из людей не сделаться бесами»13.

Это и в миру каждый может испытать на себе. Если он наложит на себя на некоторое время подвиг молчания (одновременно с молитвой), то сейчас же демоны начнут искушать его гневом. Такова их практика.

Длительный гнев (даже наедине) описывается и свет­скими писателями. Так, прислуга в одном из юмористиче­ских рассказов Джерома К. Джерома («Миссис Корнер берет свои слова обратно»), по словам автора14, «постоянно находилась в состоянии негодования. Можно было даже слышать, как утром и вечером она молилась с негодовани­ем». К сожалению, писатель-юморист, захотев дать шарж, отразил только истину.

Но не всегда вышеописанные состояния происходят в такой постепенности и с известной продолжительностью. Иногда человек сразу, как порох, вспыхивает сильным жестоким гневом, который, подобно какому-нибудь пожи­рающему пламени, раздуваемому сильным ветром сопутствующих страстей, сжигает в одну минуту всю душевную ниву. Это новое состояние есть вспыльчивость.

Вспыльчивость

«Не должно быть от нас сокрыто, о друзья, и то, — пре­дупреждает упомянутый блаженный Иоанн Лествичник15, — что иногда во время гнева лукавые бесы скоро отходят от нас с тою целью, чтобы мы о великих страстях вознера-дели, как бы о маловажных, и наконец сделали болезнь свою неисцельною».

Это то, о чем у нас в миру выражаются так: «Он, правда, вспыльчивый человек, но отходчивый». И последним сло­вом хотят извинить, умалить страсть гнева, убавить ее зна­чение. На эту уловку демонскую и надо обратить особое внимание, чтобы не убаюкать себя льстивыми мыслями: мы, мол, и не желали обижать; после ведь и обласкать можно того, кто, по несчастью, под руку попался. Дейст­вительно, если причиненную обиду загладить подарками, то обиженные (по крайней мере некоторые) могут этим, в конечном счете, удовлетвориться. Однако подобное поло­жение вещей чревато для самого обидчика опасностью на­век погрязнуть в трясине этой страсти, чрез что и подпасть Божьему Суду.

Примером сильной вспыльчивости может служить ис­правник мелкопоместный барин Михаил Михайлович Поленин у С. Атавы (С. Н. Терпигорева). В обычное время это был «очень добрый и до тошноты радушный хозяин». Когда же просили его «усмирить» кого-либо, то он, «ниче­го не расспрашивая, ничего не узнавая, с ужасным скверно­словием накидывался на виновника своего беспокойства, вышибал ему несколько зубов, в кровь разбивал нос и сам чуть не замертво падал тут же». Затем его вносили в каби­нет, ставили куда-то горчичники, он надевал чистое белье, «и через полчаса Михаил Михайлович уже совершенно спокойно сидел и пил чай с лимоном, немилосердно дымя трубкой»*. (*<Атава С. (Терпшорев С. Я.) Оскудение. «Благородные». Т. 1: Отцы. СПб.-М., 1882. С. 268. Гл. IV. Отхожие промыслы.> -Прим составителя.)

Это темное состояние души граничит уже со следую­щим, еще худшим — бешенством.

Бешенство

Самое название уже («бешенство» — от слова «бес») по­казывает, что человек в этом состоянии уподобляется бесу.

«Душу, приведенную в бешенство гневом, — говорит св. Василий Великий16, — ни острие меча, ни огонь, ни другое что страшное не сильны удержать почти так же, как и чело­века, одержимого бесом, от которого разгневанный не отли­чается ни наружным видом, ни душевным расположением».

Историческим примером может служить жена помещи­ка Ч. из времен крепостного права, засекшая насмерть не одного крестьянина. Помещица эта «была тоже ягода! — Иногда она разозлится, шлепнется на стул, протянет ногу, — пишет в своих воспоминаниях очевидец17, — и кричит <дворовой бабе>: "Разувай, дай башмак, становись на ко­лени, заложи руки назад!" И начнет башмаком хлестать по лицу! Вид крови приводил ее в совершенное бешенство: как только увидит, что из носу, изо рта или ушей полила кровь, — она вскочит и, уже без памяти, рвет щеки, и губы, и волосы; повалит и, как зверь, начнет и мять, и рвать все, что под ней: щиплет, хлещет, рвет; сама растреплется, раско­сматится, в возне разорвет все и на себе, у рта пена, слюни брызжут — полнейшее бешенство! Оторвется уж только тог­да, когда сама выбьется из сил и упадет на стул, совсем обес­силев. Откинется на стул, а сама только: "А-а! Б-a! А-а!.."»

Злопамятность

Продолжу цитату из аввы Дорофея, в которой он срав­нивает гнев с огнем и углями.

«Как горящее уголье, — говорит он, — когда оно угаснет и будет собрано, может лежать несколько лет без поврежде­ния, и даже, если кто польет его водою, оно не подвергается гниению, так и гнев, если закоснеет, обращается в злопамят­ность, от которой человек не освободится, если не прольет крови своей »18.

Под последним святой отец разумеет великие подвиги — сердечные воздыхания к Богу и телесные труды до пре­делов возможного, но более всего молитву от всего сердца о своих врагах: Боже, помоги брату моему и мне, ради мо­литв его.

«Таким образом человек и молится за брата своего, — а это есть знак сострадания и любви, — и смиряется, прося себе помощи, ради молитв его. А где сострадание, любовь и смирение, что может там успеть раздражительность, или злопамятность, или другая страсть?»19.

В качестве иллюстрации много можно почерпнуть матери­ала из письма знаменитого «непротивленца» графа Льва Тол­стого к графине А. А. Толстой от 1862 года, августа месяца. Письмо вызвано тем обстоятельством, что в его отсутствие был произведен обыск в Ясной Поляне. И вот граф пишет:

«...Дела этого оставить никак не хочу и не могу. Вся моя деятельность, в которой я нашел счастье и успокоение, ис­порчена... Народ смотрит на меня уж не как на честного че­ловека, мнение которого я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой моне­ты, который только по плутоватости увернулся.

— Что, брат? Попался? Будет тебе толковать нам о чест­ности, справедливости, — самого чуть не заковали. О поме­щиках — что и говорить: это стон восторга. Напишите мне, пожалуйста, поскорей... как мне написать и как передать письмо Государю. Выхода мне нет другого, как получить такое же гласное удовлетворение, как и оскорбление (по­править дело уже невозможно), или экспатриироваться, на что я твердо решился... Я и прятаться не стану, а громко объявлю, что продаю имение, чтобы уехать из России, где нельзя узнать минутой вперед, что тебя ожидает.

Я часто говорю себе — какое огромное счастье, что меня не было дома: ежели бы я был, то теперь наверно бы уже су­дился, как убийца...»20

Трудно представить, чтобы можно было втиснуть в пространство маленького почтового листка еще больший букет «цветов зла»*. (*Намек на сборник стихов Ш.Бодлера «Цветы зла». — Прим, со­ставителя.)

 Тут все: памятозлобие, то есть страсть, о которой я сейчас говорю («никак не хочу и не мо­гу»), отчаяние («поправить невозможно», «выхода нет»), сластолюбие (все «счастье и успокоение испорчено»), тщеславие («гласное удовлетворение»), уязвленная гордость («народ смотрит, как на...»), честолюбие («заслуживал», да еще целыми «годами»), месть и желание крови врагов («на­верно судился бы уже, как убийца»).

Ничего не нужно прибавлять более21. По плодам их, говорит Господь, узнаете их (Мф. 7, 15-16).

Еще одно исчадие гнева — ненависть

«Где оскудевает любовь, там непременно на место ее входит ненависть, — говорит св. Василий Великий22. — А если, как говорит Иоанн, Бог любы есть (1 Ин. 4,16), то, по всей необходимости, ненависть есть диавол. Посему, как имеющий любовь имеет в себе Бога, так имеющий нена­висть питает в себе диавола».

Эти чувства противоположны: следовательно, любя Бо­га, я должен ненавидеть диавола. Это — ясно, и подобное уже сказано выше. И по сказанному же следует, что не лю­дей мы должны ненавидеть, а их грехи, на которые натал­кивает человека диавол. А если не так, то «не напрасен ли гнев, когда один бывает причиною действия, а ты раздра­жаешься на другого? — говорит в ином месте тот же боже­ственный Василий23. — Не то же ли делаешь, что и псы, ко­торые грызут камень, а не трогают бросившего камень? Жалок, кто служит орудием действия, но ненавистен, кто действует. Против него обрати свою раздражительность — против человекоубийцы, отца лжи, делателя греха; но будь сострадателен к брату, который, если пребудет во грехе, то вместе с диаволом предан будет вечному огню».

Отсюда понятными становятся и слова Христа: Аще кто грядет ко Мне, и не возненавидит отца своего, и матерь, и жену и чад, и прочее (Лк. 14, 26). Речь здесь не о том, чтобы Господь — поставивший заповедь о любви во главу всего евангельского закона (Мф. 22,37-40; Ин. 13,34 и др.) — по­велевал теперь (противореча Себе Самому) ненавидеть сво­их близких, а о том, что человек, любя и почитая по досто­инству всех людей, должен возненавидеть смрад их грехов. И если страсти эти, отторгающие почему-либо человека от Бога, принадлежат его кровным родственникам, то таковых должно оставить24, но при этом усердно молиться за них25.

Классическим примером человеконенавистника, пред­ставляющим загадку для светской научной психологии, или, вернее, психопатологии, является знаменитый Тимон

 (родился около 440 г. до Р. X.)26. Он жил в эпоху Пелопо­несской войны, и от ненависти к невероятно испорченному афинскому обществу, среди которого обитал, перешел к не­нависти ко всем людям. Внешним поводом к укреплению в нем этой страсти послужило, говорят, разочарование в «друзьях», которые его бросили после того, как он истра­тил на них все свое состояние. Про жизнь этого мизантро­па существуют многочисленные рассказы, из которых я приведу здесь следующий.

«Однажды, во время народного собрания в Афинах, Тимон взошел на кафедру. Настала тишина. Вследствие нео­быкновенного поведения Тимона все ждали на этот раз че­го-либо серьезного. "У меня, афиняне, — начал мизантроп, — есть рядом с домом небольшое пустопорожнее место. На нем растет смоковница, на которой удавилось уже немало граждан. Я хочу выстроить здесь дом и решил поэтому предварительно объявить публично: кому из вас угодно удавиться, пусть он удавится теперь, пока я не срубил смо­ковницы"».

На его гробнице находилась надпись, сочиненная, гово­рят, самим покойным:

Здесь покоится жалкое тело,

Разлученное с жалкой душой.

Не старайся узнать мое имя,

Пусть задавит всех плутов чумой!

Другая, очень известная, эпитафия Тимону приписыва­ется Каллимаху:

Здесь лежу я — Тимон, — что при жизни

Ненавидел живущих людей.

Проклинай, сколько хочешь, прохожий,

Только мимо иди поскорей!27

Мне кажется очевидным, что в упомянутых словах Хри­ста речь шла о божественной любви28, но, так как истинное понятие о ней теперь утеряно, укажу еще на проявления не­нависти в плотской любви, чтобы стала ясна разница меж­ду ними. Тем более вопрос этот в повседневном быту зани­мает гораздо более места, чем первый: газетная хроника и окружающая жизнь постоянно преподносят нам примеры ненависти на почве половой страсти с самыми страшными последствиями, убийствами, отравлениями и прочим.

Порок этот был уже известен в глубокой древности. Библия рассказывает, как за полторы тысячи лет до Рожде­ства Христова он действовал со всей силой. Я имею в виду известный случай, передаваемый во Второй книге Царств (глава 13), об обесчещении Амноном, сыном Давида, своей сестры Фамари, к которой он вдруг воспылал величайшей страстной любовью. Пропуская подробности, выпишу два стиха (14-15): «Но он не хотел слушать слов ее, и преодо­лел ее, и изнасиловал ее, и лежал с нею. Потом возненави­дел ее Амнон величайшею ненавистию, так что ненависть, какою он возненавидел ее, была сильнее любви, какую имел к ней». Эта ненависть сказывалась и в поступках. Амнон об­ратился с чувством злобного омерзения к сестре, которую он, очевидно, одну только обвинял в своем падении: «Встань, уйди». И когда она возмутилась его грубым обра­щением с нею, он позвал слугу: «Прогони эту от меня вон...» Он не мог спокойно выговорить ее имя и едва сдер­жался, чтобы не назвать ее непотребным словом, задыхаясь от гнева и ненависти29.

Искусный духовный врач даже и такое запутанное со­стояние сумеет использовать в добрых целях.

Великий во святых преп. Иоанн Лествичник30 пишет:

«Видал я, что ненависть расторгала долговременные узы блудной любви; а потом памятозлобие чудным обра­зом не попускало им вновь соединиться. Дивное зрелище! Бес беса врачует; но может быть, это дело не бесов, но Про­видения Божия».

В другом месте он передает подобный же случай:

«Блажени миротворцы (Мф. 5,9), и никто не может это­му противоречить; впрочем, я видел и враждотворцев бла­женных. Два человека имели нечистую любовь между со­бою. Некто же, искуснейший из рассудительных, желая прекратить это зло, поссорил их между собою, сказав тому и другому особо, что друг его худо говорит о нем между людьми. Так сей премудрый успел человеческою хитростию отразить злобу бесов и произвести ненависть, которая уничтожила предосудительную любовь»31.

Бывает, нечто подобное и в миру делают — например, одна соперница, желая поссорить своего возлюбленного с другой, наговаривает ему на нее (или наоборот). Но все это делается не ради Христа, не для спасения их душ, а ради диавола, из-за ревности, для того чтобы самому изобретателю этого бесовского стравливания иметь выгоду и удоволь­ствие в их ссоре и ненависти.

Бесы часто оспаривают друг у друга право на бедного грешника. Как можно одержимому блудной страстью перепродать себя32 демону ненависти, так гнев можно, вместо трудного подвига смирения и кротости, легко из­гнать страстью презрения и возношения. Авва Дорофей рассказывает:

«В общежитии [где он полагал начало] был один брат, которого я никогда не видал смутившимся, или скорбя­щим, или разгневанным на кого-либо, тогда как я замечал, что многие из братии часто досаждали ему и оскорбляли его. А этот юноша так переносил оскорбления от каждого из них, как будто никто вовсе не смущал его. Я же всегда удивлялся чрезвычайному незлобию его и желал узнать, как он приобрел сию добродетель. Однажды отвел я его в сторону, и, поклонившись ему, просил его сказать мне, ка­кой помысл он всегда имеет в сердце своем, что, подвергаясь оскорблениям или перенося от кого-либо обиду, он показы­вает такое долготерпение. Он отвечал мне презрительно без всякого смущения: "Мне ли обращать внимание на их недо­статки или принимать от них обиды, как от людей? Это — лающие псы". Услышав это, я преклонил голову и сказал себе: "Нашел путь брат сей", и, перекрестясь, удалился от него, моля Бога, чтобы Он покрыл меня и его»33.

Подобно вышеупомянутому молодому монаху, учит преодолевать страсть злобы и неистовства наша учитель­ница жизни — литература. «Духовный отец»34 ее и «власти­тель дум»35 сороковых годов <прошлого столетия>, Бе­линский, заставляет своего Сурского в драматической повести «Димитрий Калинин» рассуждать следующим образом (в ответ на признание его собеседника, что тот весь превращается в злобу и неистовство и часто готов пре­даться влечению своей вспыльчивости, если бы мысль, что он может оскорбить своего благодетеля, не обезоруживала его36):

«Да, это немного досадно; но гораздо благоразумнее презирать скотами, нежели сердиться на них. Я бы, на тво­ем месте, просто сказал им, что они глупцы и что сердиться на них — значит делать им честь...»

Положим и мы, читатель, как авва Дорофей, на себе кре­стное знамение и пойдем прочь от этих господ.

IV.  Проявление гневной страсти на различных ступенях духовной жизни

В заключение сделаю несколько замечаний касательно проявлений страсти гнева на различных ступенях духов­ной жизни, а также укажу средства для ее окончательного уничтожения.

Плохо, конечно, что человек гневается, но хуже, когда он, разгневавшись на что-либо и спохватившись внутренне, от гордости снова впадает в гнев — уже на себя — за то, что рассердился. Было одно падение, стало два. Таково ковар­ство бесов, предлагающих нам нож, чтобы мы вонзили его себе в сердце собственными руками!

Когда же после искреннего плача о своих грехах забрез­жит в сердце свет кротости и безгневия, то прежде всего это сказывается в том, что человек получает силу сносить бес­честия, хотя с огорчением и не без скорби душевной. В се­редине своего пути он пребывает посреди оскорблений бес­печально. Состояние же совершенных мужей состоит в восприятии поношений, подобно лестным похвалам. «Я видел трех иноков, в одно время потерпевших бесчестие, — говорит св. Иоанн Лествичник. — Один из них оскорбился, но смолчал; другой порадовался ради себя, но опечалился об укорившем его; третий же, воображая вред ближнего, пролил теплые слезы. Так можно было видеть здесь делате­лей страха, мздовоздаяния и любви»37.

V.  Противоядия против гнева

Как победить в себе эту темную и безумную страсть? Св. Иоанн Златоуст говорил некогда с кафедры не мона­хам, а мирянам, своим духовным детям38:

«Хочешь ли знать, какое великое зло — гневаться? Стань возле дерущихся на площади. В себе самом, когда ты омра­чен и упоен гневом, ты нелегко можешь видеть безобразие, но когда освободишься от страсти, тогда скорее увидишь свое положение. Гнев кипит и клокочет в груди, уста дышат огнем, глаза испускают пламя, все лицо искажается, беспо­рядочно вытягиваются руки, ноги смешно скачут и топчут удерживающих, и люди ничем не отличаются не только от беснующихся, но даже и диких ослов, лягая и кусая других, — так непристоен человек в гневе. Но, скажешь, сердце кипит и терзается от обиды. Знаю и я; потому-то высоко уважаю тех, кто побеждает гнев. Действительно, если мы захотим, нам можно удержаться от этой страсти. Почему, в самом деле, когда нас оскорбляют начальники, мы не ис­пытываем ее? Потому, что перед нами стоит равносильный этой страсти страх. Равным образом, почему слуги, которых мы без конца оскорбляем, сносят все молчаливо? Таким образом, ради людей мы и невыносимое сносим, и оскорбляющим нас говорим: "Такой-то оскорбил меня, не ты", а в отношении к Богу не будем иметь и такого почте­ния? Скажем же и нашей душе: оскорбляет нас теперь Бог, повелевающий молчать; не станем отвечать бранью, и пусть не будет Бог презреннее людей. Итак, когда кто-ни­будь огорчит тебя, подумай о своих прегрешениях против Бога, а также о том, что своим смирением пред Ним ты сделаешь более милостивым суд, когда должен будешь да­вать ответ за них. Отпущайте, сказано, и отпустят вам (Лк. 6, 37)».

Но если кто хочет совершенно избавиться от гнева и со­путствующих ему страстей: возношения, вспыльчивости, лукавства, вражды, самооправдания и прочих, — то пусть поступит в монастырь и притом такой, где бы насельники его отличались самым суровым характером39. И там, под­вергаемый досаждениям, уничижениям и потрясениям от братьев или сестер, ударяемый и ногами попираемый, в прямом и переносном смысле, пусть непрестанно молчит и служит добровольно всем, как купленный раб, безропотно, терпеливо, подавляя в себе всякий малейший помысл самооправдания и обвинения в чем-либо ближнего40. Хотя бы с грязью смешали наше доброе имя41 (кроме обвинения в ереси42) — и совершенно неповинно, то и в этом случае пусть он не унывает, но лучше веселится (Мф. 5, 11; Иак. 1, 2). И если после такого тернистого пути, на котором — никто не спорит — сердце, может быть, сотни раз будет истекать кровью, мы встретимся с этим человеком, то не­сомненно увидим, как он без вреда может брать в руки свирепых гадюк и скорпионов, ходить посреди кровожад­ных тигров, как среди щенков, и приводить к Богу самые закоренелые в злобе сердца.

Пусть и в миру возьмет, кто желает, на себя этот подвиг, не боясь гонений и сумасшедшего дома, и получит тот же результат и награду.

Из сказанного видно, что гнев побеждается смирением, потому что указанный путь есть не что иное, как приобре­тение сей божественной добродетели. Приведу и пример, как смирение разрушает все козни диавольские.

В Древнем Египте жили два монаха, родные братья по плоти и братья по духу. Против них давно вел борьбу де­мон, желая каким бы то ни было образом разлучить их друг с другом. Однажды к вечеру, по их обычаю, младший брат зажег светильник и поставил его на подсвечнике. По действию беса тот упал, и светильник погас. Повод к ссоре таким образом демоном был устроен. Старший брат вско­чил и в ярости начал бить младшего. Этот упал ему в ноги и уговаривал его: «Успокойся, владыко мой, я снова зажгу светильник». И так как он не отвечал гневными словами, но со смирением обвинил сам себя во всем, лукавый дух, будучи посрамлен, тотчас отступил от них. В ту же самую ночь бес этот отправился к своему князю и известил его, что он ничего не мог поделать с этими монахами, по при­чине смирения того монаха, который поклонился в ноги брату и просил у него прощения. «Бог, видя его смирение, — продолжал демон, — излил на него Свою благодать, и я чувствую, что жестоко мучаюсь и терзаюсь, не успев раз­лучить их друг от друга»43.

Все эти слова слышал, по смотрению Божию, идольский жрец, живший там. Страх Божий и любовь к Иисусу Хрис­ту объяли его. Он оставил мир, скверное свое занятие и по­спешно пришел в монастырь к святым отцам. Рассказав им все, что говорили между собою злобные демоны, и, будучи наставлен истинам святой веры, он принял крещение. Впоследствии он сделался искуснейшим монахом, потому что всеми силами старался насаждать в себе добродетель, которую так не взлюбили демоны и которая разрушила все козни упомянутого беса, то есть смирение44. А эта доброде­тель одна способна без тяжких подвигов возвести человека на небо, хотя и медленно45.

 

§ 2. Осуждение (злословие). Злорадство. Жестокость.

 

Эти страсти представляют собой исчадия гнева, ненависти, злопамятности. Если среди спасающихся последние пороки встречаются сравнительно реже, то пер­вый из них (осуждение), поистине, бич не только всякого собрания, начиная с двух человек, но и каждого человека в отдельности. Языкоболие — самый распространенный недуг. Как будто язва какая у каждого на языке сидит, мешающая молчать и не говорить зло про ближнего. Иному легче, кажется, раскаленный уголь на языке продержать, чем худое слово не высказать1. Что касается собственно духовной жизни, то страсть эта производит великие опустошения и лишает человека воз­можности приобрести основные добродетели спасительно­го делания, разумею плач и любовь.

Приведу несколько положений на эту тему из «Лествицы» преп. Иоанна2.

• «Услышав, что некоторые злословят ближних, — гово­рит святой отец, — я запретил им; делатели же сего зла в из­винение отвечали, что они делают это из любви и попечения о злословимом. Но я сказал им: "Оставьте такую любовь, чтобы не оказалось ложным сказанное: оклеветающаго тай искренняго своего, сего изгонях(Пс. 100, 5). Если ты истинно любишь ближнего, как говоришь, то не осмеивай его, а мо­лись о нем втайне; ибо сей образ любви приятен Богу"».

• «Кто хочет победить духа злословия, тот пусть припи­сывает вину не согрешающему, но подущающему его бесу. Ибо никто не желает грешить против Бога, хотя каждый из нас согрешает не по принуждению».

• «Никогда не стыдись того, кто пред тобою злословит ближнего; но лучше скажи ему: "Перестань, брат, я еже­дневно впадаю в лютейшие грехи, и как могу его осуж­дать?"».

•  «Это один из самых кратких путей к получению прощения грехов, то есть чтобы никого не осуждать. Ибо сказано: не судите, и не судят вам (Лк. 6, 37)».

•  «Если бы ты увидел кого-либо согрешающего даже при самом исходе души из тела, то и тогда не осуждай его;

ибо суд Божий неизвестен людям. Некоторые явно впадали в великие согрешения, но большие добродетели совершали втайне; и те, которые любили осмеивать их, обманулись, гоняясь за дымом и не видя солнца».

Осуждение имеет свои степени.

«Иное дело злословить или порицать, иное осуждать, и иное уничижать, — говорит авва Дорофей3. — Порицать — значит сказать о ком-нибудь: такой-то солгал, или разгне­вался, или впал в блуд, или сделал что-либо подобное. Вот такой злословил брата, то есть сказал пристрастно о его со­грешении. А осуждать — значит сказать: такой-то лгун, гневлив, блудник. Вот этот осудил самое расположение ду­ши его, произнес приговор о всей его жизни, говоря, что он таков-то, и осудил его, как такого; а это тяжкий грех. Ибо иное сказать: "Он разгневался", и иное сказать: "Он гнев­лив", и, как я сказал, произнести таким образом приговор о всей его жизни. А грех осуждения столько тяжелее всякого другого греха, что Сам Христос сказал: Лицемере, изми первее бервно из очесе твоего, и тогда прозриши изъяты сучец из очесе брата твоего (Лк. 6,42), и грех ближнего уподобил сучку, а осуждение — бревну. Так-то тяжело осуждение, превосходящее всякий грех».

Приведу несколько случаев, показывающих, как грешно осуждать, какой мы терпим вред от этого и как поступали святые, когда видели согрешающих, и какие враг строит козни, чтобы ввести людей в сей грех, ибо два занятия у. де­монов, как говорит св. Иоанн Лествичник4: «Человеко­убийцы бесы побуждают нас или согрешить, или, когда не грешим, осуждать согрешающих, чтобы вторым осквернить первое».

• «К некоему отшельнику ходил один пресвитер, совер­шая для него приношение Св. Тайн. Пришедши некто к се­му отшельнику, наговорил на пресвитера, что тот грешник. Когда пресвитер пришел по обычаю совершать приноше­ние, отшельник, соблазнившись, не отворил ему двери. Пресвитер ушел. И вот был глас от Бога, говорящий от­шельнику: «Люди взяли суд Мой!» Отшельник пришел как бы в исступление [экстаз] — и видит кладезь золотой, и ба­дью золотую, и веревку золотую, и воду весьма хорошую; видит и некоторого прокаженного, черпающего и наливаю­щего в сосуд. Он, томясь жаждою, не хотел пить — потому что черпал прокаженный. И вот опять был глас к нему: «Почему ты не пьешь от воды сей? Какую вину имеет чер­пающий? Он черпает только и наливает». Когда пришел в себя отшельник и размыслил о смысле видения, то призвал пресвитера и просил его по-прежнему совершать для него приношение Св. Тайн»5.

Пример этот особенно необходимо помнить в наше вре­мя, когда постоянно слышатся нарекания на духовенство и высказывается нежелание принимать участие в таинствах и богослужении из-за их-де порочной жизни. «Ну вот — стану я у него руку целовать» (при благословении) — и так далее в таком же роде. Как будто сила благословения от этого портится, умаляется и не действует. Пока пастырь на­ходится в канонической связи с Православной Церковью, всякие очерняющие его уста да заградятся, как хульные.

• Некоторые из отцов спросили авву Пимена:

—  Если мы увидим согрешающего брата, позволишь ли обличить его?

—  А когда мне нужно бывает проходить по тому месту, где могу я видеть его в грехе, — ответил им святой, — про­хожу мимо и не обличаю его6.

• Еще некоторые старцы пришли к тому же авве Пиме­ну Великому и сказали ему:

—  Если мы увидим братии, дремлющих во время служ­бы, позволишь ли толкать их, чтобы они проснулись и бодрствовали?

Святой отвечал:

—  Если я увижу брата дремлющего, то положу голову его на колена мои и успокою его7.

Вообще нужно заметить, чем выше человек по подвигам своим, тем снисходительнее к ближним, потому что знает на себе, чего стоит борьба с диаволом. А ничтожества в ду­ховной жизни — те обычно топорщатся, шумят о себе, всех унижают, со всех взыскивают вдесятеро. Приведу еще не­сколько примеров из жизни и слов сего равноангельного мужа, подвигам которого и в древности все удивлялись8.

• Брат исповедовался авве Пимену:

—  Если увижу брата, о падении коего слышал я, то мне не хочется принимать его в свою келью; если же увижу бра­та доброго, то принимаю с радостью.

Великий ответил:

— Если ты делаешь немного добра для брата доброго, то для падшего сделай вдвое более, ибо он слаб9.

•  Однажды пришли к авве Пимену какие-то еретики и начали клеветать на архиепископа Александрийского, буд­то бы он принял рукоположение от священников. Старец молчал. Потом позвал брата своего и сказал:

—  Предложи им трапезу, накорми их и отпусти с ми­ром10.

• Некоторые из отцов спросили авву Пимена:

— Как авва Нистерой мог терпеть ученика своего?

— Если бы я был на его месте, то и подушку клал бы то­му под голову, — отвечал святой.

— Что ж бы ты стал отвечать Богу?— спросил его тогда авва Анувий11.

— Я скажу Ему: «Ты Сам повелел: изми переев бервно из очесе твоего, и тогда узриши изъяты сучец из очесе брата твоего» (Мф. 7, 5).

• Сей божественный муж говорил:

«В Писании сказано: яже видеста очи твои, глаголи (Притч. 25,8); а я советую вам не говорить даже и о том, что осязали вы своими руками. Один брат обманулся таким об­разом. Представилось ему, будто брат его грешит с женщи­ною. Долго боролся он сам с собою, потом подошел с тою мыслию, какую имел, и толкнул их ногою, говоря: «Пере­станьте наконец!» Но оказалось, что то были пшеничные снопы. Потому-то я и сказал вам: не обличайте, если даже и будете осязать своими руками»12.

Чтобы несколько усмирить свои помыслы и привести себя в страх Божий, припомним и будем держать всегда пред очами слова нашего Господа: Имже бо судом судите, судят и вам; и в тоже меру мерите, возмерится вам (Мф. 7, 1-2). И это еще здесь, на земле. Таким образом, кто кого в каком грехе осуждает, тот непременно, рано или поздно, но попадет в тот же самый грех, хотя бы ему и казалось, что он очень далек от него13.

Все до сих пор сказанное относится к рядовым христиа­нам, которые не являются начальниками, подчиненных не имеют, инспекторских обязанностей следить за поведением других не несут, которым ни до чего нет дела, кроме своих грехов да прямого послушания по своей службе.

Но бывают случаи, когда и им, не только пастырям, учи­телям, отцам и матерям семейств и так далее, приходится рассказывать и говорить о дурных поступках своих близких или дальних. На эти случаи можно дать следующие основ­ные руководственные правила (в вопросах и ответах)14:

1. «Если я вижу, что кто-либо делает какое-нибудь дело, и рассказываю о сем другому, говоря, что я не осуждаю его, но мы только разговариваем, нет ли при этом злословия в моем помысле?

—  Когда человек, говоря, чувствует при сем страстное движение, это уже злословие. Если же он свободен от стра­сти, это не есть злословие, а говорится для того, чтобы не возросло зло»15.

2. «Если я говорю авве [игумену] ради других и догады­ваюсь, что брат смущается этим, как мне поступить? Также, когда он оскорбляет и других, и меня, сказать ли мне ради других или промолчать, потому что это и меня беспокоит? Если же знаю, что брат не скорбит об этом, сказать ли и се­бя ради, или принудить себя промолчать?16

— Если ты скажешь авве, а брат смутится этим, то тебе нет до того дела. Когда нужно будет сказать ради других, и это тебя озабочивает, скажи ради их, себя же ради принудь себя не говорить.

3. Но помысл говорит мне, что если брат смутится на ме­ня, он сделается мне врагом, полагая, что я его оклеветал перед аввою.

— Это злой помысл, возбраняющий исправлению брата. Не удерживайся, но говори авве только по Богу, а не по страсти. Ибо и на врачей ропщут больные, которых они лечат, но врачи пренебрегают сим, зная, что после они их будут благодарить.

4.  Когда вижу, что помысл побуждает меня сказать не для пользы брата, но для того, чтобы оклеветать [то есть сказать истину со смущением в сердце, с пристрастием],— сказать ли мне или промолчать?

— Вразуми свой помысл сказать по Богу, а не по страсти. Если же побеждаешься желанием оговорить брата, скажи авве [игумену], исповедуя ему клевету свою, чтобы обоим вам получить исцеление: брату от греха, а тебе от клеветы.

5.  Если же помысл не допустит меня исповедать авве, что я говорю с намерением оклеветать брата*,(*Другими словами, это будет уже простое наушничество, злост­ная страсть. — Прим. еп. Варнавы.)

 что мне де­лать, сказать ли или нет?

— Не говори ничего, и Господь попечется о сем. Тебе не должно говорить со вредом душевным. Господь исправит брата, как ему угодно.

6. Если кто-нибудь увидит, что брат согрешил, и скажет о сем авве; тот, о котором сказано, как должен быть распо­ложен к сказавшему на него?

—  Если согрешивший верный (то есть истинный хрис­тианин) и живет по Богу, то, хотя бы кто-нибудь и по вражде сказал на пего авве, он должен подумать: «Брат ска­зал это, желая доставить мне пользу». И так исполнится на нем слово Писания: Благий человек от благаго сокровища сердца своего износит благая (Мф. 12, 35). Помышляя это, он скорее должен возлюбить того брата, чем ненавидеть. Кто всегда таким образом поступает, тот преуспевает о

Боге».

* * *

Осуждение, злословие — великий грех, но все же чело­веческий. В отношении ближнего мы ведем себя дурно, не можем не видеть зла в нем, сердцем источаем сукровицу памятозлобия, но все-таки на этом и останавливаемся, са­мого зла ему не желаем, наоборот, даже и осудительные разговоры имеют личину добра и затеваются как бы ради пользы ближнего. Но злорадство является уже делом демонским17. Только бесы могут радоваться падению и гибели человека. У ангелов Божиих, по словам Христа, наоборот, бывает радость и об одном грешнике кающемся (Лк. 15, 10).

Не следовало бы тебе, говорит Господь, злорадно смот­реть на день брата твоего... не следовало бы радоваться о сынах Иуды в день гибели их и расширять рот в день бед­ствия... Ибо... как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твое обратится на голову твою (Авд. 1, 12, 15. Ср.: Притч. 24, 19; Пс. 34, 26).

Таков приговор злорадству. Если за осуждение, как я выше сказал, грешащий подвергается закону возмездия, ему грозит участь испытать и впасть в те же самые грехи, то здесь тем более.

В чем заключается злорадство?

Злорадство состоит в том, что человек радуется расши­рению, распространению, победе зла18, а духовное радова-ние — в том, что верный веселится о низвержении зла, прекращении его и победе над ним Христа и Церкви. (Зло понимать должно, конечно, всегда с евангельской, церков­ной точки зрения.) Радость демонская состоит в том, что человек радуется самой беде, в какую попал его ближний19, а радость Христова, христианская, смотрит на начало и ко­нец всякого дела, на его цель и следствия. И христианин иногда радуется погибели нечестивого человека, и Церковь на веки вечные установляет дни памяти и богослужебные чины в честь низвержения еретиков, но не самому их не­счастью злорадствует, об этом можно только жалеть и пла­кать, а духовно торжествует радостию великою о победе добра; не о том злорадствует, что люди злые погибли, а ра­дуется оттого, что жизнь вокруг очистилась от зловония страстей, злочестия и богохульства. Таким образом, когда дело касается славы Церкви, или Христа, или вообще спа­сения, злорадство нечестивых и духовная радость благоче­стивых могут по внешности казаться одинаковыми, ибо те и другие радуются, когда какое-либо лицо падает под уда­рами наказывающего бича Божия. Но по внутреннему смыслу между ними лежит пропасть. Апостол пишет к коринфянам (2 Кор. 7, 9): Ныне радуюся, не яко скорбны бысте, но яко оскорбистеся в покаяние. «Я радуюсь, — как бы так сказал, — видя не собственно печаль, но плод печали; потому что печаль эта произрастила похвальное покаяние» (блаж. Феодорит). «Когда отец видит, что сыну делают надрез, радуется не тому, что сын терпит боль, но тому, что он исцеляется», — говорит св. Иоанн Златоуст20. Еще при­мер. Злорадствовала Иродиада, видя мертвую главу св. Иоанна Предтечи, считая его за своего врага, и духовно радовалась Церковь Божия, когда позорной смертельной болезнью, не от рук человеческих, погиб Арий, злейший враг Церкви, — дело как будто одинаковое по внешности, а по существу — большая разница. Одно настроение души (у христиан) естественно, а другое выращено человеком в себе посредством страстей и — противоестественно. Од­но чувство при виде греха и гибели нечестивых поучает путям Промысла Божьего21, а другое наслаждается самой этой гибелью и кричит: «Мало еще!..»22

Таково различие между радостью святой и радостью грешной в отношении происходящего зла.

Если же говорить о злорадстве, взяв его обособленно, то оно порочно и недопустимо ни в каком случае, далее и в отно­шении вышеупомянутых врагов Церкви. Последняя всегда молилась, по заповеди Христа (Мф. 5, 44), за врагов своих — Неронов, Диоклетианов и прочих, и до сих пор еще в помяннике, после окончания вечернего правила23, молится от лица всех верных: «Отступившия от православныя веры и поги­бельными ересьми ослепленныя, светом Твоего познания просвети и Святой Твоей Апостольстей Соборной Церкви причти». Даже следующие слова: «Мерзкое и богохульное агарянское24 царство вскоре ниспровержи» и прочее — не зложелательство показывают, а только моление об отъятии и отведении от нас зла, потому что надо твердо помнить, что Бог врачует и ниспровергает зло не посредством зла (Рим. 12, 21), не с помощью разных танков, ядовитых газов и всех про­чих изобретений сатаны, а посредством добра25. Поэтому дальше (после прерванных мною слов) Церковь молится: «...правоверие же утверди, и воздвигни рог христианский, и ниспосли на нас милости Твоя богатыя». Действительно, ес­ли дух православия будет жив и крепок в народе, то лежащие вокруг него «агарянские» царства будут ему не страшны, ибо подущают на зло демоны, а те будут связаны благочестием. Таким образом, святостью жизни верных — вот чем ниспро­вергается зло20. Итак, зложелательства у Церкви нет к врагам и быть не может, и если бы встретились кому выражения в церковных книгах, похожие на призывы к брани, то должно понимать их соответственно учению самой Церкви, всегда заповедающей христианам любовь (ср.: 1 Кор. 13, 6).

Должно еще упомянуть об одной хитрости бесовской частного характера, которой демоны обольщают начинаю­щих жить духовной жизнью. Иногда такой человек ни за что ни про что, как говорится, получает головомойку от своих ближних. И вот он, зная уже, как надо себя вести в данном случае (то есть должно поклониться смиряющему если не в ноги, что, может быть, не под силу еще гордому, самолюбиво-тщеславному нашему сердцу, то, по крайней мере, простым поклоном), начинает кланяться и просить на словах прощения, и как будто искренно.

Но если он прилежно и зорко посмотрит в глубину свое­го сердца, то увидит притаившегося в темном его углу демо­на, который шепчет ему едва слышно и заставляет за собой повторять следующее: «Ну что ж, я-то потерплю, а ты все-таки на том свете ответишь. Вот и еще поклонюсь, тебе же больше ответственности будет...»

И назло начинает иногда бить поклоны, со злорадством, не сам смиряясь, а смиряя того человека и наслаждаясь его смущением... Обычно к этому примешивается и тонкое чувство тщеславия, потому что не иначе можно совершить эту «духовную эквилибристику», как высоко вознесшись наперед душою над своим обидчиком и всем видом показы­вая и подчеркивая ему, что вот, мол, я не виноват перед то­бою, а кланяюсь тебе и прошу прощения, так чувствуй, мол...

И происходит какое-то неуловимое сочетание — совер­шенно противоестественное — покаянного смирения с гордостным чувством злорадства и смрадного возношения. Таковой человек не достиг еще истинного плача и поруган бесами, вместо благодатного смирения принимая в себя ди-авольское. В результате получается действие, обратное ожидаемому: тот, кому кланяются, в особенности когда сам горд, не успокаивается, а напротив, приходит в еще боль­шее бешенство, и если это происходит на людях, то считает себя оскорбленным, словно ему в лицо при всех плюнули... Да это, может быть, и так.

Но иногда человек не останавливается на перечислен­ных грехах. И хотя, кажется, выбор страстей для души ве­лик — и памятозлобие, и ненависть, и клевета, и злосло­вие, злорадство, — и чем только она не тешит беса, но и этого ей мало. Человеку хочется самому лично нанести вред ближнему, насытиться его муками и страданиям